Симбиоз

Дыхание практически неразборчиво. - Вам что-нибудь принести? Молчание. Он смотрит перед собой, изучая каждое сплетение ткани на сидении спереди. Оно синее. Нет, не просто синее, оно, кажется, с примесью чего-то фиолетового, кажется, это цвет незабудок, только этот цвет будто разбавляется оттенком заката. Иллюминаторы закрыты, поэтому этот цвет сам по себе такой. Ткань переплетается крест-накрест, образуя порядочную связь частиц этой шершавой материи. Шершавая. Она шершавая, неровная, но линии такие четкие. Под силой трения они держатся очень хорошо, они не расплетаются. Кажется, что даже если раскроить это сидение ножом, то оно все равно не развалится. Чувствуется, насколько прочная эта связь частиц. Очень душно, кажется, что в такой жаре даже Рандо смог бы нормально себя чувствовать. С другой стороны, Чуя сейчас под пледом и не совсем понимает, какая вокруг температура. По лбу катится капля пота. Она кажется такой тяжелой, будто голова сейчас прогнется под тяжестью этой соленой жидкости, но эта капля не одна, за ней ползет вторая. Она огибает линию глаз и проходит вдоль носа, однако вторая её обгоняет, потому что пробегает по виску. Эта капля закатилась бы за подбородок, если бы не встретилась со спутанными мокрыми волосами, которые прилипли к лицу. Чувство такое, будто Накахару можно выжимать, как половую тряпку. В общем-то, с тряпкой у него сейчас много общего. Но, с другой стороны, тряпкой быть лучше. Чуе так кажется. Ей просто моют пол и об нее вытирают ноги. Её практически никогда не бьют, не трахают и лишь изредка используют для того, чтобы что-то вымыть. Ну и черт с этим, её существование тогда было бы бессмысленно без этой природы. Она тоже сделана из прочных сплетений ткани. Таких маленьких и прочных, что ей даже многократное использование по плечу. И даже этой тряпкой быть лучше. Накахара был бы счастлив, если бы им просто вытирали гребанный пол. Даже если бы это делали каждый день. Даже если бы об него вытирали ноги. Он был бы счастлив. Он знал бы, что в этом есть какой-то смысл. На него бы никто не ругался, никто бы не заставлял делать то, чего он не хочет. Никто бы не обращал внимания на его внешность, на то, что он чистый или грязный. Если слишком грязный - помыли бы с моющим средством, и отлично, как новая, можно вешать сушиться. А как, наверное, приятно сушиться на солнышке. Чувствовать, как солнечные лучи греют эту еще мокрую ткань. Это все равно, что искупаться в море, а потом лечь на пляж и загорать. Ощущение великолепное. А потом, когда станет слишком жарко, его снимут и снова ополоснут в ведре. Приятная прохлада и еще немытый пол, с которого ты сразу же собираешь всю грязь. Это точно так же, как и мокрым телом упасть в песок. Он неприятно прилипает, но от этого можно получить своеобразный кайф. Кайф. Какой же сильный кайф ощущал Чуя последние полгода. Это было сравнимо с героином. Нет, даже не с героином. Такой сильной наркоты не существует. Это то, что доставляет неописуемое удовольствие. Оно обволакивает твое тело своим горячим и одновременно прохладным теплом. Такое тепло, от которого идут мурашки по коже. Это тепло концентрируется внизу живота, потом медленно разливается по желудку и горячим воском скользит по горлу. Кажется, что немного побаливают глаза и начинают слезиться. Непонятно почему, но хочется плакать от этого головокружительного ощущения радости. Облизывать потрескавшиеся губы, обжигаемые паром дыхания, и наслаждаться, наслаждаться до потери пульса ощущением чужих волос в твоих руках и теплотой чуть солоноватой кожи на языке. Хочется рвать это тело в руках и продолжать дарить такие пьянящие поцелуи, а потом прижать сильнее, до хруста костей – чужих и ваших. Хочется вдыхать этот запах и обманываться улыбкой, которая кажется искренней, но ты даже не знаешь, что сокрыто за этой мимикой и ответными касаниями. Только лишь твои чувства, только лишь они. Ты питаешься ими, упиваешься, а на утро получаешь новую дозу. И так изо дня в день, пока не привыкнешь. Привыкнешь, потому что привыкание вызывает любой наркотик. И зависимость. Чем сильнее дурь, тем сильнее ты от нее зависишь. Ты уже не видишь счастья этой жизни без этого смеха и этих губ, которые самым отвратительным образом припадают к изгибам ключиц. Не видишь, как много в мире интересных вещей, потому что вот оно – единственное, в чем ты нуждаешься – в чувствах, в ощущении нужности. Парадоксальная вещь. Люди – единственные животные, которые воюют друг с другом просто так, за исключением муравьев. И люди – единственные животные, которые способны на сознательные жертвы друг ради друга. Жертвы, которые нельзя объяснить с точки зрения биологии. Ты жертвуешь, потому что любишь, а любишь ты того, кого даже не знал полгода назад. Странная вещь – любовь. Она, вроде, и не существует, но ты её ощущаешь где-то в глубине своего сознания. Но иногда на смену гормонам и чувствам приходит разум, который говорит тебе о том, что надо бежать. Бежать, как можно дальше. Это испытывают все наркоманы, ведь знают, что за большей дозой последует скорейшая смерть. Ты обречен, однако зачем жить, если жизнь без наркотиков – не жизнь. Ты практически не ощущаешь былого удовольствия, но без дозы начинаешь ощущать жуткую ломку. Этот абстинентный синдром* поглощает тебя, ты мечешься из стороны в сторону, думаешь, где сейчас может быть этот человек. Вот и оно. Чуя поднимается с кресла и идет вдоль коридоров. Глаза начинают намокать, но ему уже все равно, если кто-то увидит. Слезы практически незаметны на его исхудавшем сером лице. Такое случается со всеми наркоманами, они начинают выглядеть, как старая помятая подошва. Он еле-еле успевает забежать в туалет и захлопнуть за собой дверь, чтобы затем медленно спуститься и упереться в нее лбом, позволяя дрожи выйти наружу. Так, чтобы никто не видел, как обычно. - Не видишь, кто там? - Кто? Накахара поворачивает голову и смотрит на грязный унитаз. Запах ужасный, ему тошно, но внутри ощущение намного хуже. Если он хочет стать хотя бы тряпкой, то туалет – одно из испытаний. Слезы катятся по щекам. Не выдержав, он припадает руками к ободку и, отвратительно прокашляв, блюет в унитаз. Может, его укачивает, хотя раньше подобного не было. Может, это самолетная еда, но он знает, почему его тошнит. Во-первых, он силой заставляет себя есть, хотя еда просто не лезет в горло, а во-вторых, это просто тошнота на нервной почве. Просто его не отпускает гребанный стресс, он не знает, что с этим делать, да и в принципе делать ничего не хочет. Его просто это уже не волнует, ему абсолютно насрать. Он дрожащими руками вытирает себе рот и снова облокачивается на дверь. Кажется, кто-то дергал ручку, пока он блевал, а теперь еще и стучат. Да, кажется, что он только пришел, но Накахара знает, что на самом деле сидит здесь уже минут десять. Он наконец-то поднимается и выходит, чуть прихрамывая. Костыли ему уже не нужны, но на ногу всё еще наступать трудно, ведь он элементарно отвык от этого за несколько месяцев. - Вам плохо? – спросила стюардесса, доброжелательно положив руку на плечо Чуи. Тот даже не смотрит на нее и не останавливается, продолжая идти к своему излюбленному месту. Он обходит соседа и усаживается рядом у окна, хотя оно всегда закрыто. Он не хочет видеть мир, ему неинтересно. Ему теперь ничего не интересно. Он, кажется, просто ждет, что когда-нибудь самолет разобьется, и он сможет понять, стоило ли бояться высоты, или же это всё бред и сказки. Высота неестественна, поэтому кому-то кажется страшной, а кому-то нет, в силу неосознанности. Это что-то на уровне того же рвотного рефлекса. Тебя или тошнит от чего-то, или не тошнит. Накахару вот всё еще подташнивает, однако блевать ему больше нечем. Наверное, не стоит больше есть, чтобы снова не выблевать. Может, он так совсем скоро отбросит коньки? Неосознанно. Неосознанное самоубийство. Интересная штука. Как раз для нарциссов вроде него, которые не осмеливаются поднять на себя руку. Причин для смерти у Чуи было предостаточно. Во-первых, это его личные загоны по поводу абсолютной уверенности в своей ненужности этому миру. Во-вторых, это, конечно, всё произошедшее с ним дерьмо, начиная с детства, когда он страдал от постоянных конфликтов родителей, и заканчивая смертью человека, которого он хотел бы прибить, но никогда бы такого ему не пожелал. Если бы только Накахара на самом деле разбирался в людях. Жаль, что он не может разобраться даже в себе. Люди. Они что-то сейчас читают вокруг, кто-то работает, кто-то смотрит кино, а кто-то просто спит. Они такие живые и интересные, кажутся такими странными. У них в жизни такие банальные и бытовые проблемы, вроде экзаменов и загруженного из-за работы дня, горящих дедлайнов и тому подобных вещей. Кого-то из них, возможно, никогда не трахали в жопу, параллельно избивая до крови, а кого-то не трахали и вообще. Чуя сейчас очень хочет ощутить подобное чувство чистоты и какой-то нежности. Жаль, что это уже давно не про него. Накахара просто задается вопросом: «Зачем я был таким идиотом?» Он раньше никогда не жалел о своих поступках, но сейчас пожалел о своей жизни полностью. Она вся была дерьмом, просто беспросветным. Там, где не было места психическому и физическому насилию, его поджидала подобная банальщина, как экзамены и сверхурочная работа. Ну почему он не поступил так, как когда-то хотел? Почему он не подошел к Шибусаве когда-то давно и не сказал, что любит его. Возможно, тогда Тацухико бы растаял и решил, что пора что-то в своей жизни переосмыслить, к чему он в результате и пришел. Сейчас бы они, возможно, летели куда-то вместе. Но судьба оказалась такой, что они полетели в разные стороны. Чуя наверх, куда ему совсем не надо, а Тацухико вниз, куда его заставили полететь. Накахара всем сердцем ненавидел себя за все глупости, что он совершил. Но больше всего он ненавидел Дазая. Ненавидел за то, что смог поверить человеку с абсолютно отсутствующей головой на плечах. Порой казалось, что у Осаму она есть, и он просто придуривается. Порой, когда его настигала паника, эту башню сносило, но то, что Чуя увидел… это настоящее безумие в чистом виде. Отсутствие всех человеческих понятий о разумном поведении. Это было ужасно даже для него, особенно, когда его в очередной раз попытались к кому-то привязать. Он и сейчас был привязан. Ощущал, как эта странная красная нить тянется от груди куда-то вниз, каждый раз натягиваясь всё сильнее, когда он вспоминает, как Дазай сейчас далеко. Почему-то ему не хочется знать, что сейчас с ним происходит, однако он уверен, что эта сволочь еще не отбросила коньки. Он знает, что Осаму живой. Живой и точно что-то замышляет. Тогда, когда он последний раз его видел, в глазах шизофреника было что-то настолько пугающее, страшнее, чем когда-либо. Намного страшнее высоты и смерти. Намного страшнее этой жизни. Порой Накахара пытался заснуть, однако мысли его не отпускали. Он закрывал глаза и впадал в дрему, фоном которой были эти ощущения, странные и неприятные, будто под кожей у него ползают какие-то мелкие букашки. Парень нервно чесал руки, что на тех даже оставались еле различимые красные царапинки, выделяющиеся среди всех его шрамов. Он часто замечал на себе глаза людей и соседей. Они явно понимали, что с ними сидит не очень здоровый человек: мокрое серо-зеленое лицо от недосыпа и постоянной тошноты, спутанные волосы, частый кашель, причём тоже на нервном фоне, ведь Чуя уже давно не берет в рот сигарет. Его белая рубашка вся смятая, закатанные рукава являют исхудавшие до костей расчесаные руки, прежде довольно мускулистые. Иногда он слышал, как ночью сосед не может уснуть из-за его тяжелого дыхания и трясущихся зубов. Порой у Накахары это появлялось, когда он просыпался от того, что перед глазами снова видел образ Шибусавы, падающего вниз. Тогда он не очень-то паниковал, но сейчас его трясет от произошедшего. Он вспоминает его прощальную улыбку. Он был рад тому, что Чуя назвал его по имени, чего не делал никогда. А Накахара сейчас был готов и триста раз произнести его, если Коллекционер воскреснет. Ему хотелось, чтобы всё было также, как и прежде. Когда не было этих непонятных чувств, когда он забывал вкус алкоголя из-за постоянных лекарств и чувство абсолютного оргазма, ибо на таблетках его порой совсем не ощущаешь. Ему хотелось, как прежде, лежать на шелковых простынях и курить, зная, что Тацухико где-то в другой комнате разбирается с документами, смотреть на стопку денег на столешнице и болтать ногами, наслаждаясь какой-то неправильной радостью. Это всё казалось таким отвратительным, что тогда, что и полгода назад, но сейчас ему хотелось в это вернуться. Сейчас он понимал, что это было вовсе неплохо. Он бы мог даже не просить денег, просто наслаждаться сексом с человеком, который ему нравится, и тогда это было бы правильно. Накахара не знает, что ему мешало. Может, свои идиотские принципы, может, желание начать нормальную жизнь, а может, появившийся из ниоткуда Дазай, такой весь прекрасный и кажущийся правильным решением. Как же он тогда ошибся. Чуя никогда так не ошибался. Осаму оказался отвратительнее. Он оказался черней и противней, ведь за его милым личиком прячется убийца и псих. При чем такой псих, которого и не распознаешь на первый взгляд. Он шутит, заигрывает, улыбается, как самый обычный человек, любящий каждый момент этой жизни. Однако Дазай её ненавидит. Ненавидит всею душой. Он лицемерит, чтобы создать о себе ложное мнение, прикидывается, что ему грустно, как нормальному, а на самом деле в глубине души едет с катушек, образуя в голове что-то противоестественное и порочное. Кажется, что он даже заразил этим Чую, ведь тот окончательно потерялся. Правда, он даже не знает, где сейчас и куда летит. Ему без разницы, главное, чтобы, когда он прилетит, была ночь, как и прежде. Осаму боится темноты. Непонятный шум голосов вокруг мог бы помешать думать, но только не Накахаре, он и так не знает, о чем еще можно подумать. В его голове вакуум и полное непонимание происходящего. Он пялится в эту мертвую точку на сидении, не понимая, что вообще следует делать в такой ситуации. Наверное, у него много входящих сообщений и пропущенных звонков, но к чему ему это? Ему приятно, что кто-то о нем волнуется, жаль только, что сам Чуя волноваться о себе больше не хочет. Чего он хочет? Ничего. Просто вот так продолжать лететь в бесконечность, ведь теперь от его стен не осталось ни черта. Он выгнан на эту безжалостную улицу, покалеченный, измученный, убитый. Ему бы хотелось, чтобы кто-то забил его до смерти ногами или просто растоптал. Для него это ерунда, лишь бы поскорее всё это прекратилось. Кажется, самолет идет на посадку. Значит, в этот раз он не упадет, а жаль. Возникало желание просто самому сделать какой-нибудь косяк, тем самым заставив самолет упасть, но тогда на его руках окажется больше невинных жизней, чем у Дазая, а это просто ужасно. Он, конечно, тоже псих, но еще не до такой степени. Зачем совершать нечто подобное, когда ему и так хорошо? Относительно, конечно. Просто, так лучше. Лететь, пялиться в сидение перед собой и наблюдать в собственной голове отвратительное варево из прожитых событий, периодически покидая свое место, чтобы проблеваться. Собственная жизнь в какой-то момент оказывается таким бессмысленным дерьмом, что ты начинаешь считать, что лучше эту херню выкинуть куда подальше и больше не прикасаться. Зарыть бы на кладбище среди таких же счастливчиков и забыть, что Чуя Накахара когда-то вообще существовал. Зачем вспоминать о дерьме? - Внимание, самолет заходит на посадку! Просим пристегнуть ремни в целях вашей же безопасности. Чуя уже на автомате тянется к этим ебучим ремням, которые перетягивают даже его исхудавшее тело. Это даже не ради своего самосохранения, а просто, чтобы стюардессы не доебывались лишний раз. Он пристегнулся и снова стал смотреть на это синее сидение, вникая в образы, которые ему то показывает. Оно, конечно, не показывает ничего, просто спинка сидения в самолете, но, черт возьми, оторваться от нее невозможно. Да и куда еще смотреть? Решив, что в этом нет особого смысла, Накахара прикрыл глаза, чувствуя, как слегка наклоняет вперед и как закладывает уши, но он к этому привык, так же, как и к просиженной заднице и пустому желудку. Так же, как и к постоянному чувству жара и холода. Так же, как и к этой гребанной жизни. Он привык к ней настолько, что больше совсем не реагирует. Чуя уже на автомате покидает своё сидение, практически не слушая, что ему говорят стюардессы. Он просто идет за толпой других пассажиров. Предоставляет какие-то документы, у него что-то спрашивают, но он отмалчивается. Из вещей у него ничего нет, кроме телефона и кошелька в карманах. Больше ему ничего и не надо, он ведь не путешествовать собрался. Он просто вышел прогуляться до… где он там сейчас находится? Атланта? Ах да, он же еще подумал о том, что как раз здесь и живет Маргарет, поэтому решил полететь именно сюда. Надо решить, куда поехать еще, чтобы не успеть увидеть… Солнце. Он спустился вниз по эскалатору и почувствовал, как его лицо обожгло необычное ощущение. Он прищурился от того, что в глаза что-то нещадно ударило. Именно так и ударяет солнце. Накахара дошел до середины зала и наконец-то осмелился повернуть голову и посмотреть. Сквозь оконное стекло он увидел, как сквозь горизонт пробиваются яркие светло-желтые солнечные лучи. Рассветное солнце было таким ярким, что он просто не мог от него оторваться, хотя глаза уже болели и слезились, то ли от яркости, то ли от переполняющих его чувств. Он смотрел и смотрел, не в силах отвернуться, ведь это так прекрасно – рассвет. Это не просто рождение нового дня, это рождение какой-то надежды для кого-то. Не для Чуи, конечно. Для него всё уже давным-давно потеряло смысл. - У меня не получилось, - на лицо наползла такая идиотская, но такая счастливая улыбка. И лицо его, казалось, даже засияло в этих лучах. – Я не смог пребывать во тьме. Солнце выглядело таким живым и прекрасным. Его лучи распространялись по всему залу, отчего блестели только-только помытые полы. Он смотрел и понимал, что больше-то ему ничего и не надо. - Пора садиться на самолет, - сказал он себе. - На какой? – спросил у себя же. - Тот, который летит домой. Он улыбнулся еще шире, прикрыл глаза и чуть посмеялся. Тепло так приятно грело его кожу, что он чувствовал, как оно кровью разносится по его жилам, будто образуя прежде невиданное чувство счастья. Накахара стоял так, пока сил совершенно не осталось. Его тело полетело вниз на этот блестящий пол, принимая свою дальнейшую участь. Ведь дальше уже неважно, что с ним будет.

***

Стрелка часов, висевших на стене, медленно ползла по циферблату. Осаму не понимал, сколько сейчас времени, потому что даже не пытался разобраться в цифрах, всё перед глазами смешалось, парень не мог сосредоточиться. Внутри него стоял настоящий крик, состоящий из тысячи счастливых воспоминаний и такого настоящего счастья, которое он похоронил уже как три месяца назад. Да, на дворе уже август, а он всё никак не может отойти от произошедшего. Нет, он не бросил работу, но впал в такой же ступор, как и после смерти Оды. На его могилу он теперь приходит практически каждый день после работы, потому что снова боится возвращаться в свой пустой дом. Снова пустой. Музыку, игравшую практически каждый день, заменила полнейшая тишина, фильмы заменили ночные кошмары, а поцелуи перед сном – сообщения, которые он не переставал присылать Накахаре. Дазай: «Двадцать восьмой день без тебя. Практически целый месяц мой дом пустует. Не то, чтобы я очень-то одинок, меня навещают. Навещают, благодаря тебе. Ведь, благодаря тебе, у меня появилось так много друзей и близких. Жаль, что самого важного нет рядом». Часы были беззвучными, но Осаму их слышал. Слышал даже на другом конце комнаты, как стрелки движутся, образуя тихие и такие приятные уху щелчки. Приятные, пока у него не начинало сносить крышу, и парень начинал метаться по кровати, выкрикивая на весь дом его имя, будто пытаясь докричаться, где бы тот сейчас ни был. Дазай никогда так не боялся. Он знает, что Накахара никогда не пойдет на самоубийство, но уже три месяца от него нет никаких вестей. Коё сказала, что он на следующий день приехал в Токио и оставил у нее свой чемодан, покинув затем квартиру, и больше не появлялся. Из вещей он не взял ничего. Кстати, многое он оставил дома у Осаму. Тот часто подходил к шкафу и просто смотрел, смотрел на все его рубашки, шляпы, фотки, какое-то барахло, будто питаясь этим покинутым теплом. Он рассматривал его рисунки каждую ночь и по-идиотски изучал собственный портрет на втором этаже, в комнате с фортепиано. Дазай знает, что тот вложил душу в этот рисунок, и поэтому часто оставался спать рядом. Иногда он спал в шкафу, среди всего этого барахла, закутавшись в его черное пальто и вспоминая, как тот обнимал его такими же холодными ночами. Он каждую ночь что-то из этого шкафа берет с собой в постель, потому что без кусочка Чуи не может уснуть вообще. Параллельно парень гладит пальцами его кольцо, которое теперь висит у Осаму на шее. Он гладит его и целует на ночь, не зная зачем, ему так легче, так он не ощущает столько боли. Дазай: «Тридцать первый день без тебя. Теперь точно месяц. Мне очень скучно и тихо. Кажется, я разрываюсь от этой переполняющей меня боли. Это чувство мне знакомо, но оно каждый раз невыносимо. Я больше не могу теплить себя надеждами, что ты найдешься, ведь ты даже на звонки Огая не отвечаешь, но я просто прошу тебя, вернись. Я знаю, что ты можешь. Просто вернись хоть куда-нибудь». Выходные для Осаму были одним из самых сложных испытаний. Его боялись оставлять одного и в будние дни, но на выходных к нему постоянно кто-нибудь приходил, чтобы у того и в мыслях не было что-то учудить. - Опять у тебя, как в свинарне, Дазай, - возмущался Куникида, когда у того совпадали выходные. У них уже был расписан целый график посещения шизофреника. – Ты сегодня вообще вставал с постели, олух? - Нет, - тихо отвечал Осаму, лёжа в обнимку с накахаровской гитарой на кровати. - Так поднимайся, сходи хотя бы умойся, а то выглядишь, как бомж, - Доппо практически сразу принимался за уборку в его доме, параллельно с руганью, но Дазай на это не реагировал. Он просто лежал и даже не смотрел, как его жилище постепенно преображается. Хотя, конечно, радовало, когда посетитель открывает окна, чтобы избавить помещение от запаха курева. Обычно в процессе Куникида подходит и неприятно толкает его в плечо. – Давай, давай, поднимайся! А то спихну тебя сам, полетишь и расшибешься, так и не дождавшись своего принца. - Когда ты уже наконец-то поймешь? – он все-таки пересиливал себя и поднимался, взлохмачивая и так спутанные волосы. – Никакого принца не будет. - Ну конечно, тешь себя надеждами, что этот рыжий не вернется. Вернется, увидит, во что ты себя превратил, и отвесит тебе леща! Ну? – он снова подошел к нему и все-таки окончательно спихнул, погоняя пипидастром в ванную. – Пошел, пошел! - Я тебе что, лошадь? - Еще чего? Ты осел! - А вот это, между прочим, обидно, Куникида! - Обидно, когда прогресса не видно. Я вот его не вижу, так как я уже должен был приступить к следующему пункту… кстати, а почему это ты не выпил таблетки?! - Не-е-ет… не заставляй меня. - Я тебя сейчас ими накачаю по самые гланды, Дазай! А ну выпил живо! Приходилось ему следить за тем, как Осаму глотает таблетки, чуть ли не давившись ими. - А обязательно на меня так смотреть? - Обязательно. - Ты боишься, что я их не выпью? - Ты уже сколько раз пропускал прием? И тот их выпивал под четким контролем. Его контролировали даже на работе, каждый раз показывая пачку, как бы напоминая. Дазай не хотел их пить, ведь больше не видел смысла. Что изменится, если он станет нормальным? Ему и сейчас хорошо, он не валяется тряпочкой на полу круглые сутки, ходит на кладбище, иногда гуляет по городу и заходит в кафе, чтобы выпить черный кофе без сахара, как любит Накахара. Осаму давился им, но пил. Спустя две недели даже привык, понимая, что так вкуснее, да и аромат приятнее. И воспоминания всплывают, будто это было вчера. Дазай: «Сейчас вот пью твой любимый кофе. Да, без молока и сахара. Ты бы сказал, что я помешанный, а я, конечно, подтвердил бы. Мне даже нравится, я уже начинаю привыкать. Даже к сигаретам. Почему-то всё чаще начинаю курить. Мне это не нравится, но я беру твои любимые “Lucky strike”. Сразу вспоминаю, как ты противно ими пах, но этот запах мне казался приятным. Особенно, когда ты еще и выпьешь кофе или какой-нибудь ароматный чай, будто сигареты были с каким-то ароматизатором. И ты, весь такой ароматный, лез целоваться». Д: «Черт, несу какую-то сопливую чушь. Если ты это прочитаешь, то подумаешь, что у меня синдром разведенки, хотя так оно и есть». Конечно, если бы не таблетки и не приемы у Хироцу, то Осаму бы и правда окончательно загнулся. Антидепрессанты хотя бы иногда заставляли его улыбаться какой-нибудь глупости на работе, однако, как бы сильно лекарства не глушили его эмоциональные переживания, он все равно грустил, и это было заметно. - Дазай-сан! – дверь открывалась на следующий день. На этот раз к нему пришли Ацуши и Акутагава. – Мы пришли! - Привет! – кричал тот из кухни, чему, конечно, оба были рады. Это была редкость – застать Осаму не лежащим на кровати. – Кофе будете? - Ага! Кажется, он только-только вышел из душа и шуршал на кухне. Кофе стало заменять ему практически всю еду, поэтому парни обычно приходили с какими-нибудь гостинцами. Иногда с уже готовой едой, а иногда готовили прямо у него. Дазай никогда не был против, да и от еды не отказывался, ведь ребята стараются, хотя кухня потом была похожа на тот еще кошмар. Куникида, заходя в нее, крестился и принимался за уборку, потом отчитывая Накаджиму за то, что тот опять устроил какую-то дичь. - Мы решили сегодня приготовить оладушки, - сказал Ацуши, доставая из пакетов всякую всячину. - Оладушки? – Осаму улыбнулся, но сдерживался, чтобы не заплакать. Кажется, что даже такая банальщина, связанная с Чуей, ранит. – Хорошо, готовьте, - и он удалился с кружкой кофе в комнату, снова начиная строчить: «Ко мне пришли Ацуши и Рюноске. Знаешь, что они на этот раз готовят? Оладушки. Да-да, и знаешь, что? У меня снова сносит крышу. Кажется, что это будет повторяться вновь и вновь, надо запретить это блюдо». Тем не менее, он все равно их ел, пока парни пытались его рассмешить, что, конечно, получалось, только когда они начинали орать друг на друга. Дазай очень любил их крики и истерики, так же проводя параллель, от которой в сердце щемило, но как-то приятно. Они вместе, и его это радовало, это правильно. Так и должно быть. Невольно подметил, что все-таки оладушки от Чуи самые, черт возьми, вкусные. Осаму пытался себя чем-то занять, но писать у него сил не было, поэтому исключительно музыка. Слушать её он тоже не хотел, потому что большинство композиций тоже ассоциировалась с Накахарой. Под каждую что-нибудь да случалось. - Ну здравствуй, друг мой Закат, Куда идешь ты, чему ты так рад? Как поживает друг твой Рассвет? А ты помнишь, во что он был одет? Пальцы медленными нажатиями воспроизводили музыку на старом инструменте, с которого Куникида тоже постоянно сметал пыль, ибо знает, как фортепиано дорого для хозяина дома. Иногда тот просматривал его ноты и тексты песен, понимая, как он, оказывается, ошибался насчет Дазая и его характера. Просто проще закрыть свою грустную мину шутками и приколами, нежели сказать, как тебе плохо. - Зачем ты прячешься? Смеешься над нами? Над моими сухими слезами? Зачем уходишь в далёко? Разве не видишь, как мне одиноко? И целые дни смешивались в однообразную серую кашу, где уже было сложно разобрать, какое нынче время суток, хотя каждый день Дазай считал, зачеркивая очередную палочку на кирпичной стене в своей голове. Дазай: «Пятьдесят первый день без тебя. Знаешь, что это за день? День моего рождения. Знаю, ты наверняка готовил какой-то подарок, но, к сожалению, я его не нашел. Да и откуда ему взяться, ведь ты покинул меня двадцать девятого? В день своего рождения. Забавно, не так ли? Теперь я такой же старый, как и ты. Наверное, это лучший день для того, чтобы вернуться. Ты так не думаешь? Вернись, Чуя. Это было бы лучшим подарком на День Рождения всей моей жизни». В этот день его навестили практически все, и даже Коё отправила по почте какой-то новомодный пиджак. И практически все ждали, что Накахара вернется. Это казалось довольно логичным, однако Осаму не собирались оставлять без контроля, чтобы День Рождения не превратился в день смерти. В этот день к нему приехала, похоже, вся Россия, ибо он снова увидел знакомые лица Ивана, Николая и, конечно, Фёдора. Те, казалось, разгромят его кухню, пока готовили торт. Дазай очень сомневался, что у них получится что-то дельное, но Достоевский успокоил его тем, что у него на родине практически все предпочитают исключительно домашнюю кухню и готовить умеют. Но на кухне все равно, конечно, снова образовался тот еще инфаркт для Куникиды. В результате Осаму нажрался. Нажрался так, что потом они пели какие-то русские песни под гитару, и он совершенно не понимал текст, однако это не мешало ему проникнуться душевностью исполнения. Да и Фёдора эти двое заставили выпить, поэтому Осаму еще и узнал, что такое пьяный Достоевский, а это тот еще философ. Он садился на стол в позу статуи мыслителя и начинал, параллельно грея в руке чарку с сакэ: - Вот сегодня у тебя День Рождения. Тебе исполняется всего-то двадцать шесть лет… - Всего-то?! – перебивал его Осаму, но Фёдор посмотрел на него таким взглядом морального уничтожителя, будто ему харкнули в душу. - Всего-то. Так, о чем я… - О том, что… - помог ему Гоголь, который, как обычно, баловался с колодой карт. - Ах да. День Рождения. День Рождения – это праздник. Праздники – это всегда весело, но и грустно. Во-первых, потому что ты на утро будешь мучиться адским похмельем, а во-вторых, потому что каждый праздник рано или поздно заканчивается. Жизнь – это не один большой праздник, Дазай. Это промежуток времени, который тебе отведен на то, чтобы праздновать. Но, как уже говорилось за сегодняшний вечер многократно, для праздника, как и для того, чтобы выпить, нужен повод… - Мне не нужен повод, - на этот раз его перебил Иван, поэтому этот взгляд морального уничтожителя направился в его сторону. - Так вот. Повод нужен для всего. И для того, чтобы праздновать, и для того, чтобы грустить. И я считаю, что грусть, раз для нее нужен повод, тоже считается, своего рода, праздником. Поэтому, Дазай, празднуй и этот период в своей жизни. Ведь порой лучше, когда в твоей жизни что-то происходит, нежели, когда не происходит ничего. Так ты понимаешь, куда тебе двигаться и чего надо достичь. Ты строишь планы, анализируешь ситуацию, проникаешься идеей, набираешься сил, чтобы создать что-то новое. И ты, я думаю, сможешь понять, что тебе надо исправить, и как ты будешь это исправлять. Так что… Я желаю тебе, чтобы твоя жизнь целиком и полностью состояла из праздников. Веселых или грустных, но праздников, - и он наконец-то влил в себя очередную порцию сакэ, занюхав потом головой Николая. Осаму, наверное, никогда не поймет, для чего вообще данный обряд, но это выглядело очень мило. - Спасибо, Фёдор. Пожалуй, это был один из самых веселых его дней рождений, хотя бы потому что впервые для него кто-то готовил торт. И ему было нужно именно что-то такое. Что-то отвлекающее, что-то мотивирующее, душевное. Это действительно помогает справиться с любыми волнениями, несмотря на всю дерьмовость ситуации. Злился ли он на Фёдора и его махинации? Нет, конечно, хотя и думал о том, что всё это было сделано для того, чтобы отшить Накахару и позволить ему быть с Дазаем. Да, Осаму не исключал этот вариант, но видел, как искренне Достоевский его поддерживает, навещая его каждую неделю и иногда даже оставаясь с ночевкой, не желая оставлять шизофреника одного. И пусть ему это всё было не нужно: забота, таблетки, вечные разговоры о том, что всё наладится. Дазай не верил, что всё наладится. Он не верил даже в то, что Чуя когда-либо вернется. Как вариант, у того уже другое имя и другая жизнь. - Привет, Луна. Ну, как дела? Как хорошо, что ты не в печали, У тебя звезды горят за плечами! Ну а завтра ты, наверное, не придешь, Вместо тебя на небе будет месяц. Но ты горишь, конечно, ярко, Но всё равно мне так одиноко… Дазай, как всегда, набирает номер Коё. Он звонил ей практически каждый день и спрашивал одно и тоже. - Нет, он до сих пор не вернулся, - отвечала женщина. Она так же, как и Осаму, каждый день разбирала его вещи, несколько раз раскладывая по полочкам, а потом убирая обратно в чемодан. Ей было плохо до паранойи, ведь её сын только-только, казалось, нашелся, но вот снова пропал из её жизни. Озаки не знала, за что ей данное наказание, ведь подобных страданий не испытывала даже когда от Чуи не было вестей несколько лет. Тогда она хотя бы знала, что рядом с ним Огай. Сейчас же с ним нет никого. - Боже, Дазай, я просто места себе не нахожу! – кричала в телефонную трубку Маргарет. – Я просто вся на панике, не знаю, как мне работать. Почему он так поступил?! Почему он вечно поступает так, будто до него никому нет дела?! - В этом весь Чуя, - шептал Осаму, как всегда лежа на кровати и рассматривая кольцо. – Я просто… просто не знаю, зачем. Он ведь… мог сделать что-то другое, но вот так пропадать… ему тяжело, я понимаю, но в таких ситуациях… я был в таких ситуациях сотни раз, и я точно знаю, что закрываться в себе – это не выход. Теперь понимаю точно. - Как только что-то случится – звони мне! Я должна знать, что с ним происходит. Может… может, он просто где-то гуляет? Что между вами вообще произошло? - Я бы тебе рассказал, но ты знаешь… этот разговор не для телефона. Реально не для телефона, а не какая-то банальщина. - Хорошо… ладно, может… может, ты приедешь? - Приеду? - Да, ко мне в Атланту. У меня тоже есть кое-какие новости. Просто… я знаю, что ты испытываешь. Я хочу тебе помочь, а сидение на месте - это тоже такое себе. Тебе надо проветриться. - У меня работа… - Да к черту эту работу! У нас человек пропал, какая, к черту, работа?! Из полиции тоже никаких вестей? - Никаких. Прочесали всю Японию, его нигде нет. - Может, он не в Японии? - А где тогда? - У него есть виза и загранник, он может полететь, куда угодно. - Да, я тоже видел у него, но… он ведь никуда никогда не летал. - Коллекционер заставил нас всех сделать, не знаю, зачем. Я тогда еще радовалась, что у меня американское гражданство. - Ох… то есть, он сейчас вообще может быть не в Японии? - Вполне вероятно. На поиски Накахары тратилось действительно много времени, но никто ничем помочь особо не мог. Как оказалось, найти человека сложнее, чем найти иголку в стоге сена. - Если он сейчас в другой стране, то это проблемно, Дазай, - говорил ему Достоевский, который тоже занимался его поисками. – У меня хоть и есть доступ, но это надо будет просматривать все архивы аэропортов. Сложная штука. - Я понимаю, но… если у тебя будет возможность, то я буду тебе весьма благодарен. - За что ты вообще мне еще не благодарен. - У него твои деньги. - Хорошо, попробую заняться завтра. И каждую ночь Осаму вскакивал от того, что ему мерещились его шаги и открывающаяся дверь. Мерещился его голос и его дыхание, слышался его смех, а перед глазами стояло воспоминание Чуи, который когда-то стоял вместе с ним на стуле, на их шеях были петли, и он говорил ему о том, как сильно любит. О том, как они вместе сделают семью из бумаги. Этот домик так и стоял на столе рядом. Дазай часто проводил у него время, рассматривая сделанную когда-то им же игрушку Накахары. Осколки стекла – окно, которое он разбил на втором этаже, и нарисованные Чуей лица. Он видел, как его рука всё это вырисовывает, и на свет рождается то, чего у них больше никогда не будет. Семья. Дазай: «Семьдесят пятый день без тебя. Я в апатии. Мне становится страшно закрывать окна, потому что помещение на меня давит, и я надеюсь…» Д: «Всего какой-то долей мозга надеюсь, что ты решишь вернуться. Не знаю, есть ли у тебя ключи, я их здесь нигде не нашел, но хочу верить в то, что ты их не выкинул». Д: «Недавно, кстати, хотел выкинуть наш с тобой домик. Хотел, но не смог – рука не поднялась. Каждый день меняю их местами. Утром они на кухне, днем на улице, то есть, на столе, а вечером в спальне, заваливаются в кучу и спят. Порой мне хочется уменьшиться до размеров этой лягушки и лечь рядом. Обнять тебя. Хотя бы бумажного». Входная дверь открылась в очередной раз. Осаму, конечно, знал, что это не Чуя, но каждый раз надеялся увидеть именно его. Но на этот раз к нему зашел Огай. Он тоже был частым посетителем и жертвовал ради парня одним из своих выходных. Вообще, он чаще всех звал его на прогулку куда-либо, потому что дома у суицидника чувствовал себя неуютно. Он не был любителем посидеть в гостях, даже в доме Юкичи чувствовал себя первое время неудобно. Но сегодня Мори не стал его куда-то приглашать, решив просто провести с ним время. Сейчас у Дазая было такое состояние, когда тот просто физически не способен куда-то идти. - Дазай! Привет! – мужчина быстро разулся и проследовал в комнату, зная, что парень как всегда лежит на кровати в обнимку с очередной вещью возлюбленного. – Я принес тебе сигареты, как ты и просил. - Спасибо, - хриплым голосом ответил Осаму, практически не двигаясь. Огай, конечно, мог на него злиться, но почему-то не хотел. Конечно, Чуя пропал из-за него, но на шизофреника никто не держал зла, понимая, как тот сам переживает и осуждает себя. Все хотели вернуть Накахару и вернуть не куда-то, а именно Дазаю. - Как твоя рука? – он уже по привычке осматривал его сломанную руку, которая зажила уже давно, но давала о себе знать. - Не беспокоит. - Ну чего ты такой сегодня? – он взлохматил его шевелюру, как всегда улыбаясь. – Кофе? - Угу… И тот шел делать ему кофе. Черный и без сахара, себе же добавляя немного сливок. Уж не думал Мори, что на старости лет станет сиделкой для парня с депрессией, но ему подобное не впервой. Он возвращался в комнату и протягивал ему чашечку кофе. Вообще, это предложение выпить горячего напитка делалось для того, чтобы Осаму просто поднялся с кровати, хотя порой тот отказывался. - Что делал сегодня? - Ничего. - Чем займемся? - Сексом, как обычно, - сострил парень. - Ну ладно, раздевайся. В основном, они беседовали ни о чем. Мори что-то рассказывал по работе, а тот поддакивал. Они были чем-то похожи, и Огаю самому нужна была его поддержка, ведь чувствовал он себя так же, как и Коё. Чувствовал себя так, будто потерял сына. - Тц, черт! – мужчина, стоя у раковины, хватался за сердце. Подобные боли теперь возникали часто. - Всё хорошо, Мори-сан? – обеспокоенно подбежал к нему Дазай, бросая сигарету. – Может, чего выпить? У меня же есть таблетки для сердца… - Да нет… а хотя, давай. И потом они глотали таблетки вместе, ибо плохо было обоим. Доктор тоже сидел на антидепрессантах, о чем знал только Осаму. Они вместе уже обсуждали марки тех или иных лекарств, каждый месяц меняя и пробуя, будто старые бабки. Оба пытались как-то отвлечь друг друга и никогда не говорили о Чуе. Для них эта тема стала чем-то запретным, ведь плохо становилось только от упоминания его имени. Каждый раз, когда Огай цеплялся взглядом за деревянный домик и видел бумажного Накахару, к глотке что-то болезненно подступало. Печаль? Боль? Осознание, что он тоже увидит его только на фотках? - Расскажешь что-нибудь? – спросил Мори. Они лежали вместе на кровати, курили и пялились в потолок, будто депрессия у них двоих, что, в общем-то, верно. - Сказку? - Давай сказку. - В одном из больших старых городов жила девочка. Девочка эта была самой обыкновенной, но, так как город располагался на окраине леса, она очень часто забредала туда. Её манил лес, его красоты, кроны деревьев, возвышенности, спуски. Девочка могла часами проводить там время. Как-то раз она гуляла по лесу и увидела маленькое погибающее деревце. Ей стало его так жаль, что она решила его спасти, и каждый день приходила заботиться о нем, поливать и обрезать больные ветки. Совсем скоро деревце стало поправляться, и на нем распустились цветы. Это был каштан, и девочка уже мечтала, как сможет отнести его семечко домой и посадить в саду. Несмотря на то, что дерево поправилось, она не переставала приходить туда и поливать его, но однажды заметила, что из кустов за ней кто-то наблюдает. Подойдя ближе, она увидела довольно отпугивающую фигуру: нереальной высоты человек, облаченный в черное пальто, на голове его был цилиндр, а лицо скрывалось за маской. Глаз же мужчины видно не было. Она спросила, кто он такой, а тот поведал, что является древним духом. Он сказал, чтобы та его опасалась, но девочка не слушала и решила подружиться с этим странным существом. Каждый день они встречались в лесу и беседовали на разные темы. Дух опасался её, никогда не приближался и никогда не снимал свою странную маску. Девочку же он очень интересовал, и однажды та все-таки дотронулась до него. На следующий день она не пришла. И не приходила в последующие дни тоже, но дух знал, что с ней произошло. Когда дерево наконец-то дало свои плоды, он надел железные рукавицы и пришел к её дому, вручив её матери семя каштана. Он не сказал ни слова, но женщина поняла, в чем дело, ведь дочь перед смертью поведала ей о странном мужчине в лесу. «Кто ты такой?» - спросила женщина. «Я Чума, - ответил тот, - но ваша дочь была добра даже ко мне». - Ну здравствуй, друг мой Рассвет! Тебе Закат передал ли «привет»? Мы всё гадали, во что будешь одет, О, рождающий свет! Далеко ли ты смотришь? Ты поднялся высоко! Неужели уходишь? А мне опять одиноко… О-о-о… одиноко-о-о… - он продолжал выбивать пальцами еле ощущаемый ритм, тихо завывая одни и те же строчки на протяжении нескольких месяцев. - Как мне одиноко-о-о.. О, как одиноко… - внутри с каждым словом ощущалась апатия. - Возвращайся скорей… Дазай: «Сотый день без тебя. Мне уже значительно лучше, кажется, я начинаю мириться с тем фактом, что ты больше никогда не вернешься. Что удивительно, мыслей о суициде тоже нет. Наверное, я просто не хочу умирать, пока не найду тебя. А я найду тебя, Чуя. Я всегда тебя нахожу, поэтому верю, что однажды, когда-нибудь все-таки увижу тебя. Увижу, чтобы просто посмотреть и убедиться, что с тобой всё хорошо и что ты ни о чем не жалеешь. Я вот жалею. Жалею обо всем. Особенно о том, что сказал тебе в тот день. Прости меня. Прости меня. Прости меня». Хотелось выть и кричать. Метаться по дому каждую секунду своего существования. Он продолжал ночами шептать и выкрикивать его имя, звать его и сжимать в руках уже совсем замятую рубашку. Иногда приходилось подниматься, остужать горячее и потное лицо ледяной водой, а затем возвращаться в пустую постель, всегда кажущуюся такой ледяной. Собаки внутри рвали сухожилия, он заламывал руки и рыдал, пялясь в потолок, надеясь, что небо когда-нибудь его раздавит, или же чувства убьют, высосут изнутри все соки. Ведь некоторые животные же способны умереть от страха, так почему Дазай всё еще жив? Страх. Он так боялся. Иногда метался по дому или выбегал на улицу, обзванивал всех, спрашивал, не явился ли Чуя, не видел ли его кто-нибудь. Проверял телефон каждые пять минут, надеясь, что ему позвонят по объявлению о пропаже или кто-то еще. Порой он забегал к Фёдору и заставлял того заниматься поисками Накахары, устраивая истерику, отчего приходилось его даже скручивать и приводить в чувство. В каждом прохожем он видел его глаза и улыбку. В каждом прохожем он видел человека, который что-то знает, но не осмеливался спросить. Несколько раз он приезжал в Токио к Озаки и ждал. Просто ждал чуда. Но чудо оказалось не таким, каким он его представлял. Его сон прервал звонок от Коё, на часах было четыре утра, и тот еле-еле разлепил глаза, чтобы понять, кто ему звонит. - Да? – пробубнил он в трубку сонным голосом. - Его нашли.

***

Было очень холодно. Чую пробирала ужасная дрожь, от которой он и проснулся, открывая глаза в ужасе, делая очень резкий и такой пугающий вдох. Кажется, ему снился какой-то кошмар, но он уже не помнит, чему даже порадовался. В голове оставались какие-то обрывки этого сновидения, но он хотел бы поскорее от них избавиться, так же, как и от пробирающего до кости холода. Накахара не сразу понял, где находится. За окном, свет из которого распространялся по белой комнате, освещая помещение, виднелись кроны деревьев. Он не знал, что это за вид, оно казалось низким, с массивными ветвями, наподобие нервных сплетений, листья его были похожи на листья папоротника, что парень видел даже из окна. Кажется, что ничего подобного в Японии не растет, из чего он и сделал вывод, что находится в какой-то совершенно другой стране. Осмотревшись, он увидел рядом палатный монитор. Да, давление отвратительное – 95 на 60, сердечный ритм высокий, что он и сам чувствовал, ведь сердце будто стучало по вискам. К руке его был подключен катетер, ему что-то вводили через инфузионный насос. Так же было какое-то отвратительное раздражение в носоглотке, далеко ни как от простуды. Всё тело ныло, и хотелось сейчас же подняться и побежать, куда глаза глядят, вот только парень не мог. Слабость не давала даже пошевелить ногами. Осмотревшись, он нашел рядом кнопку вызова персонала. Его радовало, что он находится в одноместной палате и что он не в реанимации. Нажав её, он стал ждать, когда к нему кто-нибудь заявится. Через несколько минут пришла медсестра, начиная что-то нести на английском, явно с американским акцентом. Накахара давно не практиковался и практически ничего не понимал. - Sorry, can you talk a little slower? – пробубнил тот сухими губами. – I don’t understand. Та решила забить на его просьбу, но Чуя смог понять с её слов, что та скоро вернется и, кажется, позовет врача. Их в университете учили базовым медицинским фразочкам на подобные случаи. Но вместо врача появился кое-кто другой. - Чуя! Придурок ты долбанный! Ненавижу тебя, мразь! – в палату ворвалась Маргарет, и лицо парня расползлось в улыбке, ибо он не видел её еще с зимы. - Привет, детка, - шепнул тот, расставляя руки, чтобы обнять девушку. Та кинулась в его объятия, приговаривая: - Как же мы все за тебя переживали! Я уже боялась, что ты не очухаешься! Повезло, что тебя вырубило именно в Атланте, но я бы примчалась и из другого штата. Боже… ты просто один большой кусок дерьма, Накахара. Просто один большой кусок дерьма! - Тогда чего ты со мной обнимаешься? Она наконец-то отлипла, взирая своими недовольными очами: - Хочешь, чтобы я тебя ударила?! Я могу! Ты, как только придешь в норму, снова сюда ляжешь, только в травматологию, ибо я тебя уничтожу собственным зонтиком! Это же надо так… улетел из Японии, где-то шлялся три месяца, а теперь явился сюда, весь такой убитый… Я тебя просто ненавижу! - Три месяца? Правда? Так долго… - Ты что, вообще ничего не помнишь? - Да я просто как-то и не знал, сколько времени пробыл в… - он даже не знал, как охарактеризовать своё пребывание. – Путешествии. - Ты вообще в курсе, как мы все испереживались. Ни звонка, ни слова, ни записки. Пришел, ушел и потерялся! Кто так делает вообще, а?! Ты хоть представляешь, что мы все пережили?! - Кто все-то? - Все! Твоя мать, твой наставник, друзья, коллеги, даже Натаниэль в ужасе от тебя! Я уже молчу о Дазае… - Вот и молчи… - Что между вами такого произошло, что… - Я же сказал, молчи… Он совсем не хотел это обсуждать. Всё, что угодно, но только не он, только не сейчас и не здесь. - Придурок… - Лучше скажи, что вообще со мной произошло? – решил он перевести тему. - Ну… - она уселась, положив ногу на ногу, и начала: – Тебя нашли утром в аэропорту Хартсфилд, ты упал трупиком посреди зоны ожидания. Тебя госпитализировали и сказали, что у тебя истощение. Ты просто ужасно выглядишь. - Я представляю. - Так вот… нашли твои контакты, связались с госпожой Озаки. Та быстрее звонить Дазаю, тот мне, в общем, так я здесь тебя и нашла. Уже два дня сижу в этой больнице, себе места не нахожу, жду, когда ты проснешься. Накачали тебя лекарствами, покормили через зонд, в общем, да. Ты выжил, если ты так хотел помереть. - Я ничего не хотел, как-то само вышло. - Я уже поняла. Зачем ты это сделал? - Что именно? - Зачем ты улетел? - Просто… - он чуть приподнялся, ибо спина затекла в таком горизонтальном положении. – Я устал. Вот и решил отдохнуть. - И довел себя до истощения… - Да, но… мне лучше. Мне надо было отвлечься, а истощение… Я просто это не контролировал. Просто у меня началась нервная тошнота, и я выблевывал всё, что пытался съесть. И, кажется, вдобавок впал в депрессию. - Тошнота? Понимаю… а до депрессии ты довел людей намного больше! Из-за тебя дядюшка Огай теперь мучается сердечными болями, твоя мать вообще с ума сходит. - Откуда ты вообще всё это знаешь? - Ты просил не говорить о нем, вот я и не буду. - Вы что, подружились? - Ну конечно! Это моя единственная связь с тобой! - Глупая ты, - смеялся тот, за что получил удар в живот, заставивший его скорчиться. - А сам-то лучше? - А почему ты понимаешь мою тошноту? - М? Да… я беременна. Накахара улыбнулся еще шире, и глаза его, казалось, сейчас начнут слезиться. - Ты серьезно? Давно? - Уже как месяца два… Он чуть посмеялся и снова расставил руки, чтобы обнять подругу. Та тоже улыбнулась и обняла его. - Боже, Маргарет, это просто потрясающе… Я так… так рад за тебя. Знаешь, я так за себя не был рад. Знаешь, впервые такое ощущаю, - он сжал её сильнее в своих объятиях. - Правда? - Да… я… - Чуя отлез от неё и дотронулся до живота, пытаясь что-то нащупать, хотя нащупать что-то там еще было невозможно. – Ощущение такое, будто это я стану папой. - Хочешь, будешь моим крестным отцом? - Конечно, но я, правда, не христианин. - Ой, да пофиг! И на свадьбу не забудь приехать. - Вы еще не поженились? - Когда? Планировали этим летом, но я отказывалась, ибо ты, сволочь такая, пропал, а я обещала себе, что не буду играть свадьбу без лучшей подружки-гея! Вот видишь, сколько от тебя проблем?! - Да-да, я козёл, знаю, но иначе я просто не мог. Мне, наверное, было просто необходимо потеряться. Я, вообще-то, когда приехал сюда, подумал о том, что стоит вернуться. - Да конечно, а потом тебя не видели еще месяц… - Когда меня выпишут? - Ты только-только проснулся, а уже хочешь на выписку? Совсем обалдел? - Я ненавижу больницы. Что интересно, лежу второй раз, и второй раз, блять, в этом году. Всё из-за этого придурка… Тут в палату зашел врач. Побеседовал какое-то время с ним. Хорошо, что рядом была Маргарет, которая всё смогла нормально и доходчиво перевести. На все вопросы о самочувствии Накахара отвечал, что ему просто отлично, и он готов бежать хоть сейчас, хотя с его больной ногой это пока что нежелательно. В результате доктор сказал, что постарается выписать за неделю, так что какое-то время ему придется побыть здесь, после чего он в обязательном порядке должен вернуться в Японию, о чем Чуя и не спорил. Он уже успел соскучится по матери и по Огаю. И по кое-кому еще, хоть и противился своим чувствам. - Я хочу о нем поговорить, - не прекращала издеваться Митчелл. - Нет. - Чуя, ты должен рассказать мне. Дазай сказал, что это нетелефонный разговор, поэтому я не стала настаивать, но я должна знать, что произошло. - Вот зачем тебе это?! – он злился, ибо не хотел беспокоить девушку в положении, да и вспоминать то, что так хотел забыть. - Потому что я твой друг, и мне важно знать, что в твоей жизни происходит, пока я на другом конце полушария! - А я не хочу об этом говорить! Это больно, Митчелл! Это очень больно! - Так поделись этой болью с кем-нибудь, а не глотай её сверхдозами! - Да! Беременная женщина – отличная кандидатура! - Да! Вообще-то! - Хорошо. Ты хочешь знать, что произошло? - Да, я хочу знать, что произошло! - Он в очередной раз захотел иметь на меня права, Маргарет! Сделать то, чего нельзя делать со мной! Он убил Шибусаву! - Ах! – она схватилась за рот, её всю передернуло от этого имени. - Твою мать! – он быстро нажал на кнопку вызова персонала, осознав свою ошибку. – Я тебе о чем говорил. - Его имя… - ей стало нечем дышать, она вся побледнела. Медсестра прибежала тут же, и Чуя попросил воды для девушки, которая всё никак не могла отойти. - Ты… назвал его… имя, - более-менее оклемавшись наконец-то сказала та. - Да… Это последнее, что он слышал перед смертью. Дазай… заставил спрыгнуть его с крыши. - Как? - Я не знаю, он просто чудовище, он манипулятор, монстр, он занимается ужасными вещами. За моей спиной он с одним из своих знакомых преступников, с которым, кстати, встречался до меня, спланировал целый план, чтобы ограбить… Коллекционера, - он больше не рисковал называть его по имени при девушке. – Они нашли лазейку, списали деньги с его счетов, а Осаму сблизился с ним за моей спиной и начал… сводить его в могилу своими махинациями. Я никогда не думал, что мне будет жалко его… я никогда не думал, что я захочу бросить всё и заставить его жить нормальной жизнью. Научить его жить нормальной жизнью. Он перевел все свои счета на меня. - Офигеть… Тебя он… тебя он любил. По-настоящему любил. Это было видно, ведь ты был для него… самым важным. Мне сказали, когда ты ушел, он вообще распустил всю свою коллекцию. - Правда? - Да. - Я не знал этого. - Ну… теперь знаешь. Иначе бы он так тебя не искал. - Лучше бы я не сопротивлялся. Лучше бы я бросил Дазая и больше никогда о нем не вспоминал. - Но ведь… это по-своему мило. Он, получается, был готов убить за тебя. Был готов сделать всё, чтобы отвязать тебя от этих воспоминаний. Да, он сделал это отвратительным образом, но Чуя… то, как Осаму на тебя смотрит, то, как он о тебе заботится. Я никогда не видела тебя таким счастливым, как с ним. Разве ты не хочешь это вернуть? - Вернуться в лапы к чудовищу? - Да. Ты ведь не стал подавать на него заявление в полицию, а это что-то значит. - Ничего это не значит, Митчелл. Мне плевать уже. - Неправда. - Ой, вот что ты знаешь? - Знаю, что чувства так быстро не проходят, даже после такого. Чуя, он не бросил тебя, когда узнал, что ты страдаешь от расстройства, он не бросил тебя, зная, что ты работал проституткой, он не бросил тебя даже после того, как ты его оставил! Он не бросил тебя, это важно. - Конечно… бросит он теперь такой мешок с деньгами. - Дело не в этом, и ты прекрасно это знаешь. - Знаю… но… не могу, Маргарет. Я не могу. Он поступил ужасно. - И ты решил поступить ужасно в ответ? На что это похоже?.. - Нет, не начинай… - Это похоже на клинику нарциссизма! - Отстань… - Ты нарцисс гребаный, когда ты уже поймешь, что поступаешь тупо?! - Я поступаю так, как должен. - Знаешь, что ты должен сделать? Ты должен вылечиться и вернуться к нему. - Я не вернусь к нему. - Вернешься, что я не знаю тебя что ли?.. - Не вернусь! Я хочу начать новую жизнь. - Ты тысячу раз пытался. Что из этого вышло? Ты лежишь убитый в больнице, пытаясь как всегда держать всё в себе. Тебе это нужно? Нет. Он решил промолчать. Не знал, что ответить. Он понимает, что девушка права, однако не хочет этого признавать. - Надеюсь, он не летит сюда? - Нет, но я отправила ему твою фотку. Он так кричал в трубку, просил, чтобы я дала ему послушать твоё дыхание. Интересовался всем: когда ты прилетел, какой у тебя диагноз, какое у тебя давление. В общем, он действительно помешанный, но я думаю, что это даже хорошо. Он любит тебя. Любит так, как может любить только безумец. Он хотел прилететь, но я его отговорила, ведь знаю, что ты наверняка не захочешь его видеть. Но… он ждет тебя. Ждет тебя каждый день. И ждал тебя на протяжении всех этих трех месяцев. Накахара больше не мог сдерживаться. Он снова обнял девушку и тихо заплакал ей в плечо. Та не сопротивлялась и гладила его по спине. Она понимала, как тому тяжело и что он сейчас испытывает. Как разрывается между тем, что правильно, и между тем, что ему на самом деле нужно. Неделя пролетела незаметно, и Чуя наконец-то был готов вернуться в общество, в которое ему совсем не хотелось. Он лихорадочно перебирал одеяло последней ночью в больнице, не в силах уснуть, поэтому на ломаном английском выманил у дежурного врача снотворное. На утро чувствовал парень себя весьма паршиво, ведь даже с дозой снотворного уснуть было сложно, он очень боялся, что, когда снова начнет есть, вся еда окажется в унитазе, хотя во время лечения подобного не было. Но в самолете от еды он все равно отказался. Он, конечно, мог выбрать рейс с тремя пересадками, чтобы оттянуть время, но подумал, что лучше не задерживаться, да и вся эта ерунда, ожидание своего самолета и тому подобная чепуха жутко утомляет, а ему сказали, что от подобных ситуаций стоит воздержаться. Да и Маргарет заставила сесть на самый быстрый самолет. В аэропорту его невыносимо трясло. Он не сказал Коё, когда приезжает, ведь боялся, что она будет не одна. Накахара сел в такси и поехал, пытаясь придумать какое-нибудь оправдание для матери. Конечно, она, может, и не будет его о чем-либо расспрашивать, ведь знает, как Чую подобные вещи напрягают, а он только-только отошел от всего. Ключа у него не было, поэтому пришлось звонить. Женщина открыла сразу же, бросаясь в его объятия и начиная плакать. Парень гладил её по спине запотевшими руками, он не знал, что можно сказать. Снова она плачет из-за него. - Проходи, я столько всего наготовила. Ты, наверное, проголодался, - она сразу же побежала шуршать на кухню, пытаясь справиться с ощущением от волнительного момента. - Не особо, - говорил он хриплым голосом, усаживаясь за стол. – Как ты? - Да у меня-то всё хорошо. Пытаюсь как-то совладать с собой и продолжаю работать. Ну а что у тебя? Как твоя подруга? Не знала, что у тебя есть знакомые в Америке, - она наконец-то присела, все равно пододвигая сыну тарелку с рисом и курицей. - Ну… хорошо. Я так себя осуждаю, она возилась со мной практически всю эту неделю. Переживала, а ей нельзя, она, оказывается, в положении. - Ничего себе! Вот это съездил, так съездил, - она улыбалась, хотя улыбка была немного безумной. - И не говори. Предложила стать крестным отцом. - А ты чего? - Ну, я сказал, что не против, - он все-таки запихнул в себя немного риса. – Ты же… ты не против, если я какое-то время поживу с тобой? - Что за вопросы? Конечно, нет! Оставайся хоть навсегда. - Не хочу тебя стеснять, так что… может, на месяц… как только найду себе жильё и… отойду от произошедшего. - Найдешь жильё? Ты… - она было хотела спросить, не хочет ли он вернуться к Дазаю. - Я хочу жить один, - лицо его было равнодушным, хотя он понимал, о чем думает Коё. - Да, я понимаю. А ты не думал… ну… вернуться в Йокогаму? - Не знаю. Я пока что ничего не знаю.

***

Накахара уже практически привык к матери и её обществу, хотя жить с ней было сложновато. То и дело ей что-то не нравилось, хотя её немного даже беспокоил тот факт, что её сын не притрагивается к сигаретам. Нет, у него не было ощущения, что он бросил, просто ему совсем не хотелось. Есть он тоже особо не мог, да и кошмары продолжали его беспокоить. На следующий день он все-таки закупился легкими антидепрессантами, поэтому кое-как еще справлялся с болью внутри. Сегодня он весь день гулял по Токио. Один, как в старые добрые времена, но выпить так и не получилось, ибо Озаки понадобилось, чтобы он отвез её подругу на вокзал, дабы не тратить лишние деньги. Чуе было пофиг, он согласился, вернувшись домой в девять вечера. Парень взял материнскую машину и поехал в сторону отеля, где и должен был встретиться с Коё и её подругой. Женщина сказала, что сама бы её отвезла, но они решили выпить, поэтому и запрягла Чую. Не сказать, что та выглядела очень уж пьяной, но за руль лучше не садиться. Когда все наконец-то уселись, они поехали в сторону вокзала. Накахара особо не обращал внимания ни на мать, ни на её подругу, оставаясь где-то там в своих мыслях. Не знал он, как разговаривать в такой ситуации, да и не хотел. Хотелось уже вернуться домой и завалиться спать, чтобы в очередной раз проснуться от кошмаров. - Милый, надо кое-что купить, пока магазин не закрылся. Можешь остановиться у супермаркета? – вдруг попросила его Коё. - Вот почему именно сейчас? Вы не опоздаете? - Да не должны. Он видел, как девушка рядом кивнула, и Озаки покинула машину, оставляя их наедине. Неловкое молчание Накахару беспокоило, он ненавидел подобные ситуации, поэтому просто включил музыку, расслабляясь в кресле, ожидая мать. Похоже, что она надолго. Заиграла песня Urge Overkill - Girl, You'll Be a Woman Soon, под которую Ума Турман захлебывалась пеной в «Криминальном чтиве», и Чуя улыбнулся, ведь любил эту композицию. Вдруг сквозь текст из приемника он услышал знакомый голос практически над ухом: - Молодой человек, мне кажется, вы что-то потеряли. Накахара медленно повернул голову и увидел, как такая знакомая рука с накрашенными ногтями держала золотое кольцо, которое тот надеялся больше никогда не увидеть. Он развернулся еще и посмотрел на того, кто протягивал эту выброшенную им когда-то безделушку. Осаму улыбался ему алыми губами, так же игриво щурясь глазами, накрашенными довольно вульгарно, но так он действительно был похож на женщину. Нет, он был похож на девушку, довольно элегантную, если бы не его рост и такие выдающие себя руки, покрытые порезами вдоль и поперек. Однако те скрывала белая рубашка очень приятного покрова. На ногах были туфли на невысоком каблуке, колготки, похоже, что он удосужился даже побрить ноги, а также довольно короткая черная облегающая юбка, которая придавала ему некий деловой вид. Конечно, он не узнал его. Во-первых, потому что он был в длинном черном парике, кажется, качественном, раз так походил на натуральные волосы, а во-вторых, потому что даже не посмотрел на него ни разу, что сыграло шизофренику на руку. Накахара просто не смог сдержаться, чтобы не усмехнуться. Осознание, что девушка на заднем сидении – это Дазай, пришло как-то слишком неожиданно и внезапно. Он хотел бы сейчас возмутиться, но отвернулся от него, начиная смеяться громче и громче, после переходя на истерику, а затем и слезы, ведь чувство по-настоящему непонятное. А вот Осаму молчал. Молчал и горько улыбался, давая ему время на то, чтобы прийти в себя. Чуя давился и выл, пытаясь избавиться от этого отвратительного чувства. Его снова обыграли и снова оставили вместе с ним. Он был зол на Дазая, но на себя злился все равно сильнее, ведь ненавидел свои чувства и свою жизнь, в которой от него постоянно требуется принятие каких-либо решений. При чем решения приходится принимать даже тогда, когда ему этого совсем не хочется. - Ну вот нахрена ты явился? – пытался выдавить из себя слова Накахара. - Просто захотел увидеть тебя. - Неправда! – он развернулся, снова стреляя своими раскрасневшимися глазами и снова усмехаясь, ведь всё еще не привык к виду трансвестита на заднем сидении. - Мне идет? – решил ненавязчиво разбавить обстановку в машине тот. - Да, - он наконец-то вытер слёзы. – Таким и оставайся. Очень хорошо передает твой бабский характер. - Я знал, что ты оценишь. - Зачем этот маскарад? - Иначе бы ты не согласился со мной встретиться. - Мама не вернется, да? – он посмотрел в сторону супермаркета, но, конечно, женщины там видно не было. - Да, она ушла с концами. - И ты никуда не едешь? - Я приехал только три часа назад. Накахара тяжело выдохнул, снова отворачиваясь. Вот сейчас ему очень захотелось закурить. - Сигареты есть? - Конечно, - тот принялся рыться в своей маленькой сумочке, перебирая все лежащие там вещички. – Мать твою… как они там что-то находят? Чуя снова повернулся к нему, рассматривая, как это нечто ищет пачку сигарет. Наконец-то он нашел её и протянул нарциссу одну сигаретку и зажигалку. Тот снова обратил внимание на его малиновый маникюр. - У кого ноготочки делал? – снова решил пошутить Накахара. - У твоей матери. Она отличный стилист, никогда не думал, что я могу быть еще прекраснее. Тот снова шикнул, закуривая, но уже не отворачиваясь от Осаму. - Ну и чего ты хочешь? - Я думаю, ты и так знаешь, - Дазай не прекращал улыбаться. - Чтобы я вернулся? - Да. - А ты не думаешь о том, чего я хочу? - Мне твоя мать каждый день отчет присылает, поэтому я знаю, как тебе тяжело без меня. - Мне? Без тебя? Мне без тебя отлично! - Да? И поэтому ты снова слёг в больницу с истощением и принимаешь какие-то гаденькие препараты от нервов? А то, что ты не ешь нихуя? Ты себя со стороны-то видел? – теперь он уже не улыбался и выкрикивал аргументы: - У тебя синячищи под глазами, как Марианские впадины, и лицо бледнющее, к тому же истощал так, что влезешь даже в мою юбку, а та, вообще-то, даже мне в облегон! Тот лишь затягивался сигаретой и слушал всё, что пытается донести до него Дазай, а тот не останавливался и продолжал болтать уже со слезами на глазах: - Я себе места не находил! Боялся, что ты что-то с собой сделаешь! Ни звонка, ни СМС-ки, ладно там мне… на меня тебе, конечно, похуй… матери бы написал, Огаю, да хоть кому-нибудь! Нет! Просто взял и съебался на другой конец света! Вот зачем, Чуя?! – он уже срывался на истерический крик, яростно стуча кулаками по сидению автомобиля. – Зачем, черт возьми?! - Я… не знаю, - он тоже плакал, ведь ему было больно наблюдать такого Осаму. – Я… он просто сказал мне в тот день, что… что всегда думал насчет… можно ли лететь так быстро, чтобы обгонять рассвет? - Что? - Я пытался… пытался всё время оставаться во тьме. Такое никому не скажешь. Я летел и летел, не знаю, куда, но час прибытия всегда должен был быть ночью. Дазай смотрел на него удивленным взглядом. Он уже был спокойнее и вскоре улыбнулся: - Придурок ты психованный… - Накахара посмеялся, понимая, что так оно и есть. – Это же невозможно. - Я… хотел вернуться домой, но вырубился. Мне было так плохо, а я даже не обращал на это внимания. Я боялся. Боялся что-то предпринять. Как обычно, в общем. Но тут у меня не получилось. Я вышел и увидел рассвет, и что-то… что-то так приятно защемило в сердце, - он снова говорил навзрыд. – Перед глазами замелькало всё самое прекрасное и приятное, такое чистое и красивое, прямо как ты сейчас. Но это будто меня убило. Всё самое прекрасное меня убивает, Дазай… - Нет… нет, Чуя, хватит, - тот не выдержал и схватился за его руку. – Я не хотел этого. Я не знал, что так будет. Я не прощу себя за то, что сделал с тобой. Я не прощу себя и больше не прошу у тебя прощения. Я не жду его, я жду тебя… жду тебя каждую чертову ночь, жду в каждом шорохе и скрипе дома. Ты мерещишься мне каждую секунду. Ты… ты стал моей новой Смертью! Накахара больше не мог этого терпеть, он выбросил окурок в окно и, преодолевая спинку кресла, пополз к нему на заднее сидение, сразу же обнимая и утыкаясь лицом в шею, не прекращая рыдать. Он обнял его так крепко, как только мог, а Осаму ответно ухватился, питаясь ароматом его волос до покраснения. Они сидели в обнимку и плакали, но через эту истерику чувствовали просто заоблачное облегчение, будто отвязали друг от друга камень весом с тонну, который им каждый день приходилось тащить за собой на протяжении этих месяцев разлуки. Горло просто не могло позволить кислороду поступать в их легкие в нужном количестве, грудь раздувалась от переполняющей легкости, а сердца колотились так быстро, будто хотели выпрыгнуть из груди навстречу друг другу. - Я не смогу, Дазай! Я не смогу! Тот не отвечал и продолжал сжимать его в объятиях. Было так больно от этих прикосновений, но и очень хорошо. Хотелось раствориться здесь раз и навсегда. - Да, ты не сможешь. Нет, мы не сможем. Мы не сможем друг без друга, когда ты уже наконец-то поймешь? – бубнил Осаму ему на ухо. – Твоя боль настолько сильная, что я просто не могу не ощущать её. И я знаю, что ты, на самом деле, чувствуешь то же самое, что ты тоже чувствуешь, как мне больно от этого. - Я не могу не делать нам больно, Дазай. Я пытаюсь, но не могу. Почему так происходит? - Потому что мы не паразиты, Чуя. Мы с тобой чувствуем боль друг друга так же, как и радость. Мы с тобой симбиоз, и это просто ужасно, но и прекрасно в той же мере. - Тогда почему нам так плохо? - А ты вспомни о том, как нам хорошо. Накахара поднял голову, заглядывая в его заплаканные карие глаза, и ухватился за напудренную, но все равно раскрасневшуюся щеку. - Нам очень хорошо, - шепнул тот. - Да… и я не могу без этого «хорошо». Оно стало чем-то жизненно-важным. Без этого «хорошо», я чувствую только боль, Чуя, а я так не хочу, чтобы это чувствовал и ты… это не из-за моей прихоти, а потому что… потому что такая природа. Потому что я люблю тебя, и это ничто уже не изменит. - Я… тоже люблю тебя, хоть и не хочу любить. Я так не хочу, но… я без тебя несчастен. Просто один. Просто кое-как существую, что выходит у меня ужасно, как ты уже смог понять. Осаму улыбнулся, щурясь от слез, которые расползлись по щекам разводами от туши, а затем приблизился и нежно припал к его губам. Чуя ответил, ведь тоже мечтал об этом так давно. Снова мечтал о том, как будет его целовать.

***

- Твоя мать написала, что вернется утром, - Дазай заглядывал в телефон, откидывая туфли, когда они уже зашли в квартиру. – Ох… как же я задолбался их носить. - Ну… это еще не каблук, Осаму, - усмехнулся Чуя, проходя в «сад», который стал его комнатой на эти несколько дней. Шизофреник же проследовал за ним: - И как только можно носить высокие каблуки? – он обессиленно упал на футон, утыкаясь лицом в подушку. - Даза-а-ай… - Накахара пошло улыбнулся, замечая, как все-таки аппетитно тот выглядит в женских шмотках, поэтому пошел в наступление. - М-м-м? – мычал тот, уже готовясь вырубиться, но чужие руки, заскользившие по его ногам, отбили это желание. - Красивые… чулки? Ого… - он запустил руки под юбку, нащупывая рюшки чулок, а затем принялся оголять ноги выше. - Угу… колготы мне жали, - оправдывался Дазай, покорно приподнимая бедра, дабы юбка смогла задраться выше. Чуя оголил его задницу и провел по ней рукой. - Офигенные трусики, - трусы у того были женские, черные и тоже с кружевами. - Их уже подбирал я, - томно отвечал тот, после чего разворачиваясь и утягивая соблазнителя в поцелуй, параллельно расстегивая его рубашку. Накахара не стал задерживаться на его губах и присосался к шее, которую по-прежнему украшал старый шрам от веревки. - Как же я скучал… - шипел Дазай в ответ, расставляя ноги и оголяя его плечи. Чуя как всегда был нежным, но требовательным. Он целовал его, ласкал руками и страстно стонал в унисон с громким дыханием Осаму, согласившимся сегодня побыть его. В каждом движении ощущалось, как сильно они скучали друг без друга, и как сильно желали этого момента встречи, отдаваясь страсти не первый, но такой приятный раз. Парик Накахаре не нравился, а вот макияж Дазая, от которого уже ничего не осталось, очень даже. Он останавливался, чтобы снова накрасить ему губы, а затем впиться в них жадно, параллельно двигаясь глубже и слушая, как приятно его возлюбленный стонет, насаживаясь в ответ. Осаму не хотел, чтобы это прекращалось, ведь так хорошо ему не было очень давно, несмотря на всё еще мешающуюся юбку и чулки, которые Чуя и не собирался снимать. Над конструкцией его груди, кстати, оба посмеялись. - Что это? – лапал его Накахара, не понимая, каково содержимое бюстгальтера. - Угадай. Затем нарцисс опустился губами ниже к груди, зубами вытаскивая из лифчика марлю, выговаривая: - Я даже не удивлен. Всё это полетело на пол, а они продолжили истязать друг друга, прижимаясь ближе и растворяясь от этой невероятной жары в помещении. В этот раз они даже были обязаны своей недоразвитой эрекции, ведь процесс был довольно долгим, но очень сладостным. Парни по старой схеме завалились в обнимку, снова утопая в глазах друг друга. Но Чуя знал, что эта ночь была самой особенной. - Ты уедешь, - шепнул он, несмотря на свои слова, продолжая ласкать пальцами его предплечье. - Что? – не понял Осаму. - Завтра ты уедешь обратно в Йокогаму. - А ты? - А я останусь тут. - Надолго? - Я не знаю. - Ты… не вернешься ко мне? – Дазай был опечален, но предполагал, что исход все равно будет таким. Чуя лишь отвернулся от него, пытаясь подавить в себе новый порыв слез, однако больше он сегодня плакать не мог. Он больше не имеет права. Осаму не хотел верить его словам, но понимал Накахару. Слишком сложно любить такое чудовище, как он. Парень думал, что хоть страдающий от вечных нервных срывов нарцисс сможет его принять, но даже здесь Дазай совершил ошибку, за которую и будет расплачиваться всю свою одинокую жизнь. Он все равно приблизился к нему и обнял, ведь больше такого шанса у него не будет. Шанса провести очередную ночь в объятиях своей новой Смерти, о которой мечтал.