Спираль (рабочее)

Действительно, через четверть часа в коридоре бывшего дома купца Варфоломеева, а ныне – московской коммунальной квартиры раздались звонкие детские голоса. Это вернулись из школы младший сын Соловьёвых Ваня и названная дочка Верочка, Ванина ровесница, дочь рабочего михельсоновского завода, погибшего в боях с деникинцами. Мать Верочки умерла три года назад от тифа и Соловьёвы взяли осиротевшую девочку к себе. А отмахивалась Настасья Ивановна не зря. Матушка её, Аграфена Никитична, была по девичьей фамилии Рованцевой. Дед Настасьи, когда его начинали дразнить чудной фамилией, обижался и ворчал, что фамилия его — самая что ни на есть благородная. - Хранцузская, - доказывал он. - Губерния у них там такая есть, Рованц называется. Предок мой вместе с Бонапартой пришёл нас воевать. Поглядел, послал ту Бонапарту по матери, да, пожив на Москве, и остался тут, и обженился. Старик не врал. Реми Ро ненавидел войну. Всегда. Но пришлось идти в армию. Потому что мужчине не пристало, не подобает... и прочая, и прочая. А теперь он ненавидел войну еще больше. Потому что холодная, грязная Россия, в которую их притащил Буонапарте, была слишком не похожа на Прованс. А он так любил Прованс. Маленький домик под сенью каштанов, Анриетта у окна сидит и что-то шьет, наверное, очередное платье для дочери. Как же теперь это все далеко. А впереди только унылые кроваво-красные башни Кремля. Столица, мерде, столица великой Империи. Бывшая столица. Но император Наполеон ведет себя так, как будто захватил весь мир. А город пустой, по улицам только ветер носит поземку. От тоски он пытался читать, но книги были тут только на русском. Понять эти странные кириллические буквы он никак не мог. Вечерело, здесь очень быстро темнеет. Реми вышел на улицу, какой-то старик из местных жег костер, подтаскивая с трудом ветки. Холодно. Он посмотрел на старика, подобрал с земли бревно потолще, подтащил к костру. - Вот, - сказал он на ломанном русском, как умел. - Лекше. Тепло. Старик поднял на него глаза, и Реми вздрогнул: глаза были слишком молодые для такого старого лица. И проницательные, злые: - Благодарю покорно, месье, - на хорошем французском ответил старик. Реми присел рядом с костром, протянул к огню озябшие руки. - Вы говорите по-французски? - А это что, умеют только французы? - усмехнулся старик. - Нет, - покачал головой Реми. - Как говорит наш капитан, скоро весь мир заговорит по-французски. В его голосе явно звучал сарказм, и старик это услышал и усмехнулся. - А вы в это не верите? Не верите в победоносную армию Наполеона? И при этом дошли до Москвы с ним? Реми покачал головой то ли соглашаясь, то ли отказываясь. Не признаваться же этому русскому, что он не хотел воевать, что вся эта Москва, Россия и прочие честолюбивые планы Наполеона и его приближённых не имеют к нему никакого отношения. - Я солдат. Это наша работа. - Сказал он, наконец. - И остальное не имеет значения. Старик пристально посмотрел на него. - Вы тут чужие, - сказал он. - Завоеватели. Вы убиваете нас просто потому, что вам захотелось новых земель, захотелось покорить Россию. Не вы первые. - Но и не последние, - запальчиво ответил Реми, которого задело слово "завоеватели". - Ваша Россия не такая уж великая и непобедимая, и она падет. Обязательно падет. - Не вашими стараниями, - отрезал старик. - Пусть так, - согласился Реми. - Но ни одно государство не стоит вечно. И ваша Россия тоже. - Любую страну можно погубить только изнутри, а мы, русские, крепки в своем единстве. Вот ваша Франция же тоже погибала от революции, от всяких там Маратов-Робеспьеров. - Франция - великая страна. - Но и Россия тоже. Реми вдруг рассмеялся. Ему показалось страшной нелепицей, что он сидит у костра и ведет с сумасшедшим русским стариком спор о величии их стран. - Не стоит продолжать этот разговор. - Он поднялся. - Грейтесь, ночью тут будет совсем холодно. Проклятый мороз. И ушел, не оглядываясь. А старик, или тот, кто прикидывался стариком, долго смотрел ему вслед. Той же ночью Реми Ро проснулся от страшного шума. Кругом кричали, били стекла, что-то гудело ровно и мерно, и звонили колокола. И было тепло. Как в Провансе летним полднем. Реми даже не хотелось открывать глаза, так живо представился сейчас родной дом. Но кто-то тряс его за плечи: - Вставайте, вставайте, пожар! Горим! Реми вскочил и замер в ужасе: кругом него был огонь. Пламя лизало старые стены, метались какие-то фигуры, охваченные пламенем. Рядом с ним стоял ординарец капитана, молоденький парнишка Гийом, это он так старательно будил Реми, мечтавшего о Провансе. - Господин Реми, что делать? В глазах Гийома тоже отражалось пламя, а сам он трясся как осиновый лист. - Бежать. Реми быстро огляделся, пытаясь понять, куда идти. - В окно, Гийом, быстрее. Он обмотал парня одеялом, и подтолкнул к горящему проему. - Я не могу! Не хочу! Реми вытолкнул его в окно, собрался уже было прыгать и сам, но тут увидел, что пламя вцепилось в рукав его рубахи. Он принялся срывать с себя горящую ткань, кожу опалило жаром. Комната горела, когда он снова, уже полуголый, обернулся к окну, там не было даже проема - все было охвачено огнем. Дышать становилось все труднее, воздуха не было, только жар. Реми рухнул на пол, тут еще можно было вздохнуть, но он понимал, что это ненадолго. Ему внезапно вспомнился вчерашний старик с молодыми глазами, его костер... - Поджигатель, - пробормотал Реми. Огонь подбирался все ближе, голова кружилась. Он вдруг увидел Анриетту, которая шла к нему, держа в руках ведро с водой. Он попытался ее позвать, но горло оказалось забито дымом и огнем. А потом она плеснула на него из ведра потоком пламени. И он перестал видеть и слышать. Слух и зрение постепенно возвращались. Реми понял, что лежит на мягкой постели, укрытый одеялом. Ничего не болело, но шевельнуться он не мог. "Связан? Парализован? Убит?" Кто-то подошел, потрогал его плечо. - С ним все будет в порядке. Так, угорел слегка, да ожоги, - говорили по-русски, и Реми не понимал ни слова. - Как ты, Афанасий Семёныч, только его вытащил. - Чудом, не иначе, - вот теперь он услышал голос давешнего старика. Только слов опять не понимал. - С чего вдруг вздумал спасать-то французика? - Сам не знаю. Ты только не протрепись, Гаврила, что он француз. Будет тут вроде как с пожара спасенный, а кто такой - не знаем. А то ведь – сам понимаешь. - Ладно, дядя Афанасий, не впервой. - Эй ты, как тебя звать-то? - теперь "старик" говорил по-французски. - Реми, - выдавил Реми. - Пить. К губам тут же поднесли кружку, в горло потекла холодная вода. Холод. Теперь всегда будет холодно. Потому что здесь не бывает тепло. Никогда. А потом лба коснулась теплая рука. - Жить будете, господин солдат. Только вот вряд ли во Франции. Спустя десять лет Роман Рованцев шел по Красной площади, держа за руку маленького мальчика. - Вот, Гриша, здесь мы с твоим дедом и познакомились. - А с матушкой? - задрал голову вверх мальчуган, стремясь посмотреть прямо в лицо отцу. - А матушка твоя меня после того пожара выхаживала. Мы полюбили друг друга, бумаги мне твой дед помог сделать, поженились мы с твоей матерью, ты вот родился, Надежда, в Смоленск уехали... - Тятенька, - Гришка, наконец, поймал взгляд отца. - А ты никогда не жалел, что не ушел тогда? Что остался? Роман, бывший когда-то Реми, потер глаза: - Жалел ли? Жалел, Гриша, но не о том, что не ушел, а о том, что выжил. Мальчишка удивленно смотрел на отца. - Как это? - Неважно. Я люблю твою мать, тебя, Наденьку. Все хорошо. А где-то в Провансе Анриетта, уже давно оплакавшая своего мужа, сидела напротив дочери. - Жаль, отец не видит, какая ты стала красивая, Надин. Вот и замуж уже выходишь. - Ничего, мама, я уверена, что где бы он ни был, он счастлив. Как и ты теперь счастлива. Анриетта улыбнулась: - Да, мы с твоим отчимом хорошо живем, но помни, Надин, твой отец, отдавший свою жизнь за Францию, был самым замечательным человеком.