Почти как любовь

Все переменилось. Сэм с трудом воспринимал реальность, замуаренную жаром и ломотой во всем теле, но чувствовал – все стало не так. Его оставили в камере по той простой причине, что никто не знал, что с ним делать. Он знал, что Дин пытался договориться, чтобы перевезти его в больницу, но там отказались принимать заключенного, а в управлении отдельного помещения для него не нашлось. Да и болен он был не настолько сильно, чтобы ему требовалось круглосуточное наблюдение. Штатный врач управления, которого пригласил Дин, осмотрел его, оставил подробную инструкцию и отбыл. Дин вышел следом за ним, и Сэм видел, как он продолжал о чем-то спрашивать все время, пока они находились в поле его зрения. Потом услышал, как хлопнула дверь, и остался наконец-то один. Он был этому рад. Рад тому, что его оставили в покое, и Винчестер не вернулся, чтобы снова его доставать. Следующие три дня прошли как в тумане. Сэм знал за собой такую особенность. Каждая болезнь начиналась с жара, бреда и боли, которые продолжались три-четыре дня. Зато потом температура резко спадала, и он продолжал отлеживаться, мучаясь только от кашля и слабости. Но эти три дня… Он потерял счет времени. Глаза постоянно слезились, и мир выглядел размытым и серым, когда Сэм приходил в себя достаточно, чтобы его различать. Краски почти исчезли, оставив вместо себя ровный серый свет. Сэм открывал глаза, обводил камеру туманным взглядом и снова погружался внутрь себя. Иногда ему казалось, что он снова маленький мальчик, живущий в приюте, где никому не было до него дела. Ему очень хотелось пить, и он пытался позвать на помощь, но задыхался от кашля. От обезвоживания язык распух и превратился в наждачку. Сэм страдал от жажды и думал, что, наверное, умрет прямо здесь, а никто даже и не заметит. От жалости к себе перехватывало горло. От усилия дотянуться до стакана с водой кружилась голова. Каждый поход в туалет, в другой угол камеры превращался в непосильную задачу. Сэм сползал с койки и брел, держась за стену, мысленно разбивая достижение цели на минимальные усилия – сделать один шаг, потом еще один, не упасть от слабости, и еще один шаг. От слабости тела появилась слабость духа. Не сумев в очередной раз напиться, Сэм думал, что вот сейчас для него на самом деле все кончено. Горло сжималось в болезненном спазме, а на глаза накатывали слезы. Он их не замечал. Иногда, приходя в себя, он видел рядом Дина. Винчестер сидел на стуле и держал его за руку. Сэм видел на его коленях раскрытую книгу и с удивлением узнал по обложке Сэлинджера. Дин реагировал чутко, мгновенно отрывался от чтения и спрашивал, заглядывая в глаза: - Как ты себя чувствуешь? Но Сэму хватало сил только на то, чтобы попросить воды. Дин подносил стакан к его губам и поил, поддерживая голову. Он был единственным, кто приходил. Сэм думал, что бредит. В последнее время Дин приходил только для того, чтобы мучить его, поэтому его заботливость и сострадание внушали Сэму едва ли не больший страх, чем тот, что он испытывал, просыпаясь ночью от звонких щелчков подковок. Но прохладная влага вливалась в горло, остужала разгоряченные кашлем легкие и приносила с собой облегчение. И Сэм начинал сомневаться, Дин только ли его галлюцинация. - Почему ты не работаешь? – как-то спросил он, когда стало немного легче. - Сейчас ты – моя работа. Я не хочу, чтобы ты здесь загнулся. Мне, знаешь ли, лишние проблемы ни к чему. В другой раз его терзали видения того, как Дин появляется ночью и снова его достает. Больное сознание уверяло, что это Дин виноват в том, что Сэму сейчас так плохо. Дин вырубил горячую воду, чтобы снова его достать, и заставил Сэма стоять под холодным душем. А сейчас пришел его добить. В очередной раз обнаружив его сидящим рядом, Сэм попытался отползти на край койки, но уперся лопатками в стену. Дин смотрел на него встревожено, но Сэму казалось, что он хищно скалится, понимая, что жертва никуда от него не денется. - Зачем ты делаешь это? Дин пересел на край койки и попытался закутать его в одеяло, но Сэм начал отбиваться от его рук. Ему казалось, что он достаточно силен, чтобы отбиться, но на самом деле он едва мог оттолкнуть ладони Винчестера. - Зачем ты делаешь это? – тупо повторил он, потому что это было единственное, на что Сэм сейчас бы способен. - Тише, Сэмми… Что я делаю? - Ты мучаешь меня. Ты хочешь меня убить. За что, Дин? Винчестер переменился в лице. Теперь в его глазах было такое раскаяние, что Сэм окончательно уверился в том, что все это бред. - Прости меня, - торопливо заговорил Дин, - Прости. Я так боялся тебя потерять, что совсем не соображал. Ответ поставил Сэма в тупик. Он даже забыл отбиваться. - Ты? Боялся меня потерять? Но почему? Дин не отвечал мучительно долго, глядя в пол. Сэму даже показалось, что он на самом деле ответил, но сам Сэм на мгновение выпал из реальности и пропустил его слова. Наконец, Дин поднял на его глаза и тихо сказал: - Потому что ты мне нужен. Сам подумай. Если бы это было не так, стал бы я торчать тут целыми днями? Сэм едва заметно улыбнулся сухими губами. - Хорошо… Не бойся, я никому не скажу. На лице Дина сначала нарисовалось недоумение, а потом он расплылся в широкой улыбке. - Договорились.

* * *

Дина терзало чувство вины. Когда спала пелена безумия последней недели, он с ужасом понял: все то, что он сотворил с Джо и Сэмом, не прощается. И бесполезно доказывать, что на самом деле это был не он, а запертые внутри чувства и темные желания, вырвавшиеся на свободу в самый неподходящий момент. Всю последнюю неделю Дин смотрел на себя как будто со стороны, отстраненно наблюдая, как другой Дин Винчестер, темный, занимается тем, что методично разрушает его жизнь. И когда, насытившись, тьма отступила, он остался один на один с ее последствиями. Джо продолжала на него дуться. Дин каждую минуту ждал, что вот сейчас Эллен придет убивать его за то, что он причинил боль ее любимой девочке, но все обошлось. Видимо, Джо не сочла нужным рассказать о том, что произошло между ней и Дином. А поскольку они и раньше могли не вспоминать друг о друге неделями, пауза в общении была принята, как само собой разумеющееся. Эллен, должно быть, решила, что пройдет какое-то время, и все вернется на круги своя. А пока Джо осела дома и взялась за идею выучиться у матери всем тонкостям автозаправочного и барного бизнеса. Иногда они с Дином пересекались в городе. Все же Энджелхоул был слишком маленьким, чтобы совсем не встречаться даже случайно. Обменивались вежливыми приветствиями и расходились. Джон исправно уходил по утрам в автомастерскую, возвращался домой раньше обычного и вовсю играл роль заботливого отца. Дина теперь ждал горячий домашний ужин, заботливый родитель и спокойная обстановка. Это не могла не радовать. К тому же Джон, кажется, вполне стойко перенес очередную попытку наступить на больную мозоль в виде расспросов Дина о прошлом, и никаких тревожных признаков не подавал. Дин успокоился и решил, что все к лучшему. Правда, был еще Сэм… Очнувшись от приступа темноты, Дин мгновенно начал себя грызть. Как и все, что происходило у него в душе, чувство вины навалилось по полной программе – тяжелой тушей и на каждое шевеление реагировало ноющей болью. Но он не мог не признавать, где-то очень глубоко, что все то, что он проделывал с Сэмом, ему нравилось. Хождение по грани, риск, то, что было нельзя – сейчас он оглядывал на все это, но вместе с виной испытывал и желание все это повторить. Но – при этом контролировать. Но было одно, что ему не нравилось совсем. Дин довольно оперативно решил проблему с отоплением, но Сэм все равно заболел. Дин полагал, что аскетичный образ жизни, который Сэм вел почти всю жизнь, не пошел ему на пользу. Потому что Сэм вырубился так внезапно и сильно, что это привело Дина в замешательство. Высокий, физически развитый молодой мужчина в его представлении не мог взять и свалиться от одного холодного душа. Сэм же горел, как свечка, и с трудом различал реальность. Врач, которого Дин призвал на помощь, потом сказал: - Похоже, у него была не самая легкая жизнь, да? Мальчику сильно досталось, вот организм и подвел. Врачу было уже под семьдесят, и все, кто был моложе сорока, были для него мальчиками и девочками, включая и шерифа. А Дин-то как раз отлично был в курсе, что же именно досталось Сэму, поскольку сам все это и устроил по большей части. Это стало последним, что окончательно привело его в чувство. Он как будто долго был под кайфом и не вполне осознавал, что делал, но наступило прозрение. Жаль только, что это наступило ценой здоровья Сэма. Он попытался пристроить его в больницу, но получил отказ. Забрать Сэма из Каталажки он не мог, потому что момент для этого был позорно упущен. Единственное, что ему оставалось делать, так это попытаться устроить все должным образом, не выбираясь за пределы камеры. И плевать, кто и что скажет по этому поводу. Нрав шерифа знали все, а на крайний случай он придумал оправдание: покойники ему в Каталажке не нужны. Он все же надеялся, что до этого не дойдет. В наше время от простуды не умирают. Дин не мог остановить службу, но старался заглядывать к Сэму как можно чаще. Благо, у него был предлог – инструкция, оставленная врачом. У него не было возможности сидеть возле его постели часами, но в каждый свой приход Дин старался облегчить Сэму жизнь, как мог: следил, чтобы он принимал все прописанные препараты, поил, бережно поддерживая голову, и принес со склада дополнительное одеяло. Сэм отчаянно мерз, и больше всего Дину хотелось раздеться и забраться к нему в постель, чтобы отдать собственное тепло – живое, здоровое тепло, которого хватило бы на них обоих. Сэм отказывался от еды, отговариваясь болью в горле, и Дин постоянно приносил ему то одно, то другое, пока не нашел то, что Сэм смог есть. Только однажды Сэм снова дал понять, что все помнит. Когда вдруг вынырнул из полудремы, в которой проводил большую часть времени, и пробормотал: - Зачем ты делаешь это? Кажется, он пытался отодвинуться, но тело слушалось его с трудом. В затянутых мутной пленкой глазах теплился страх и неузнавание. Дин взял его за руку, но Сэм попытался отбиться. Его колотил озноб, и Дин попытался укрыть его, но Сэм не давался. - Зачем ты делаешь это?.. Ты хочешь меня убить… За что, Дин? В его душе поднялась волна горечи и раскаяния. До сих пор Дин не задумывался над тем, как все произошедшее видится Сэму. По его провокациям и заигрываниям с огнем Дин решил, что он вполне осознает, что между ними происходит. И никак не думал, что Сэм воспринимает все так. - Прости, прости меня, - забормотал он, - Я так боялся тебя потерять, что совсем не соображал. Сказал – и сам понял, что это правда. Каждый раз, когда он говорил ему убираться из города, это было не более, чем исполнение шерифских обязанностей. На самом деле он до одурения боялся, что Сэм решит и правда исчезнуть. И противоречие это рвало и разрушало ему мозг, а Дин сам того не понимал. И не потому ли он утратил над собой контроль, что нужно было придти к чему-то одному? Только сейчас, когда нужные слова, были сказаны, он осознал это в полной мере. - Потому что ты мне нужен. Потому что я, кажется, в тебя влюбился. Этого он вслух не сказал, прикусил язык в последний момент. В детстве Дин Винчестер обладал очень беспокойной натурой, которая постоянно влекла его на улицу и заставляла регулярно нарываться на драки не только со сверстниками, но и с мальчишками постарше. Бывало, что он приходил домой в ссадинах и глубоких царапинах. Уже через несколько часов они покрывались заскорузлой корочкой спекшейся крови, и она крепко держалась за ранку, пока под ней не нарастет новая кожа. Потом край корочки задирался, цеплялся за одежду, и Дин тот час начинал обрывать за него мешающую бляшку. Под ней он всегда обнаруживал розоватый слой молодой кожи. От каждого прикосновения его пощипывало, и вместе с тем появлялось приятное чувство обновления. Сейчас он испытывал то же самое, но не на теле, а в душе. Чувство к Сэму, в котором Дин нашел в себе силы признаться, закрывало в нем некую пустоту, таившуюся под запекшейся корочкой черствости, образовавшейся еще в детстве. В детстве – лишенном любви матери и необходимости заботиться о ком-то, кроме себя. Как будто Сэм показал ему, что может быть по-другому, сломил решетку, которая отделяла не только темные инстинкты, но и любовь.

* * *

Они вдруг обнаружили, что снова легко понимают друг друга с полуслова, с полувзгляда, как будто мыслили на одной волне, и не обязательно было произносить какие-то слова, чтобы общаться. Удивительное взаимопонимание, установившееся между ними после долгих дней страха, привнесло в их странные отношения привкус не только новизны, но и уверенности. Вот есть человек, которому я могу доверять, несмотря ни на что в прошлом, думал каждый из них, и в душе распускалась чудесным цветком теплота присутствия рядом кого-то близкого. Дин попытался вызволить Сэма из камеры, уговорив судью Тернера на досрочное освобождение, но получил отказ. - Пусть досидит, - сказал судья, - Ему все равно, а нашим будет урок. Если бы это был кто-нибудь другой, а не Сэм, Дин был бы согласен, тем более, что отсидку Сэму он устроил сам. Но с тех пор слишком много всего переменилось, к тому же чувство вины продолжало подгрызать Дина изнутри, и он расстроился сильнее, чем мог бы, будь это не Сэм. Вечером он взял упаковку пива, заказал у Люси большой пакет еды на вынос и отправился в Каталажку. Сэму изрядно полегчало. Жар ушел, оставив после себя слабость, но сознание больше не затуманивалось другими вариантами реальности. Сэм различал, где явь, а где бред, и больше не представлял, будто Дин пришел его убить. - Получилось? – спросил он в первую очередь, когда Дин устроился на койке и разложил принесенные дары. Видимо, на лице Дина нарисовалось столь явное разочарование, что отвечать ему и не потребовалось. Сэм сник и несколько минут подавленно молчал, но потом вымученно улыбнулся. - Это ничего. Мне уже недолго осталось. Да и идти все равно некуда. Дин вынул из упаковки банку пива, отжал ключ и протянул ему. Вторую взял себе. Из пакета достал коробку с картошкой фри. Был один вопрос, который он очень хотел для себя прояснить, но никак не решался задать. Боялся, что Сэма это оттолкнет, и все начнется сначала. Снова придется завоевывать его доверие, а сделать это во второй раз будет труднее. То, что Сэм сейчас нормально к нему относился, после всего, что Дин натворил, пока был не в себе, и так было слишком похоже на чудо. И он решил, что момент, конечно, подходящий, но пока рано. Если разговор вывернул на нужную тему один раз, то вывернет и второй, и вот тогда он своего не упустит. Дин Винчестер имел огромный запас терпения, и умел ждать. Они пили пиво, ели картошку с соусом и болтали обо всем на свете. Дин только диву давался от того, что Сэм, ребенок приютского образования, весьма далекого от среднего уровня, знает на порядок больше его самого, всю жизнь проучившегося в школе Энджелхоула, а она была не из плохих. Знания легко вливались в голову Дина, но так же легко покидали ее, как только необходимость в них отпадала. Сэм же, казалось, представлял собой пустой сосуд, в который знания вливались в неограниченном количестве и оставались там навсегда. Он отлично помнил все книги, прочитанные по английской литературе, все посмотренные фильмы, и многое другое. Он брался рассказывать какие-то моменты из американской истории, и Дин слушал, развесив уши и отвалив челюсть, настолько это было увлекательно. А больше всего его поражало то, что при отличной памяти и обширности знаний, Сэм оказался никому не нужен. Оказавшись во взрослой жизни, он плавал на социальном дне, и подняться оттуда ему удавалось крайне невысоко. Где-то за полночь, когда все банки из упаковки оказалась пустыми и смятыми, Сэм вдруг сам заговорил о том, о чем Дин все никак не мог рискнуть его спросить напрямую. Он все же был копом и время от времени вставлял наводящие вопросы, но Сэм каждый раз изящно их игнорировал. И вдруг начал открываться сам. Был ли виной тому алкоголь, или редкая возможность рассказать о себе, потому что нашелся внимательный слушатель, но как-то так получилось, что последний барьер недоверия был разрушен. - Мне было полгода, когда мама погибла, - голос звучал глухо, и иногда между фразами Сэм делал длинные паузы, но Дин его не торопил, - Мы тогда жили в Лоуренсе, в Канзасе. Ночью в моей детской начался пожар. Меня вытащили наружу, а мама так и осталась в доме. Я до сих пор не знаю, почему так вышло. Кто меня спас? Почему он не спас маму? Я был слишком маленьким, чтобы хоть что-то понимать или помнить. Мне рассказали… потом. Приехали пожарные, потушили дом и нашли маму. Почему-то она так и лежала рядом с моей кроваткой. От дома ничего не осталось. Никаких других родственников у нас не было, и меня сразу забрали в приют. - А отец? – осторожно спросил Дин. - Отца у меня никогда не было. То есть биологически он, конечно, был, но я его никогда не видел. Даже имени не знаю. Кэмпбелл я по маме, это ее фамилия. Так что они, наверное, даже не были женаты. Знаешь, как это бывает: беременность, и папаша ребенка тут же исчезает. Я хотел его разыскать, но без имени это оказалось невозможно. Думаю, что он даже не знал обо мне. Что я родился. Если бы знал, то, наверное, забрал бы меня. По крайней мере, я хочу в это верить. Может быть, у меня даже были бы братья и сестры. Знаешь, Дин, я всю жизнь мечтал о том, чтобы у меня был старший брат, который бы меня защищал. Присматривал бы за мной. Все это было настолько созвучно собственным мысли и тайным желаниям Дина, что он почти перестал дышать. Разве бывает так, когда кто-то там наверху слышит твои мысли и посылает тебе кого-то, кто мыслит на той же волне? Ведь нет. Или бывает? В шесть месяцев Сэм Кэмпбелл угодил в жернова системы усыновления, из которых вырвался только с наступлением совершеннолетия. С самого нежного возраста он был красивым мальчиком, и желающих принять его в семью было хоть отбавляй. Одна загвоздка: через месяц-другой его возвращали обратно с жалобами на то, что родные дети его не принимают. Или кот все норовит его придушить. Или он просто странный, и от него у приемных родителей мурашки по коже. До года он сменил три приемные семьи, и каждый раз возвращался в приют Лоуренса. После этого директор решил, что нечего травмировать его лишний раз, и начал выбирать приемные семьи более придирчиво. - Потом были Миллеры, - рассказывал Сэм, - И мне снова не повезло. Их родной сын Макс оказался шизофреником и прирезал всю семейку. Говорил, что они над ним издевались. Меня не тронул, говорил, что боится. Он был моим ровесником. Нам было по десять. Приемные семьи жили не только в Канзасе, но и в других штатах, так что Сэму пришлось помотаться по стране. - Больше всего я хотел жить где-нибудь на одном месте. Мне было все равно, где, лишь бы не переезжать, не идти в новую школу, не пытаться понравиться новым людям. Но ничего не получалось. Я им не нравился. Бог знает, почему. К четырнадцати годам Сэм настолько устал от круговорота, что решил – с него хватит. Ни опека, ни усыновление не были возможны без его согласия, и он решил, что теперь он сам по себе. С работой в Лоуренсе было не все радужно, и Сэм нанимался на поденный труд, где только мог и кем мог. А потом приятель показал ему теневую сторону жизни и приобщил к проституции. Сначала было противно, и Сэм, каждый раз после клиента, давал себе зарок, что это в последний раз. Но денег снова не хватало, поденщику платили гроши, и он возвращался в знакомый квартал. Ему было все равно – спать с мужчинами или с женщинами, потому что Сэм не рассматривал это иначе, чем работу. Грязная, унизительная, опасная, но работа, позволяющая прожить. Мужчины легко западали на его яркую внешность и платили больше, поэтому он выбрал мужчин. Со временем он привык настолько, что научился отделять себя от тела. С телом можно было сделать все, что угодно, лишь бы душа оставалась в неприкосновенности. В какой-то степени ему повезло. Его не убили, не искалечили, и он ничем не заразился. В восемнадцать он получил аттестат о среднем образовании, настоящее удостоверение личности и полную свободу передвижений. Ни работы, ни своего угла у него не было, а все нажитое за годы сиротства имущество умещалось в сумке. И Сэм решил податься за лучшей жизнью. - Я поехал в Калифорнию и попробовал поступить в Стэнфорд, но не поступил. Нашел себе работу, снял квартиру, даже девушку себе завел. Джессика ее звали. Видел бы ты ее, Дин, такая красотка. Мне казалось, что это чудо, то, что она запала на такого, как я. Но… Он замолчал, отведя взгляд куда-то в сторону. Дин нутром чуял, что Сэм подобрался к еще одной страшной странице своего рассказа, хотя и все остальное заставляло его нутро холодеть. Сам он почти всю жизнь прожил в Энджелхоуле с отцом, и до сих пор не понимал, насколько ему повезло. Очень многие вещи, которые раньше казались само собой разумеющимися, предстали перед ним в ином свете. Например, возможность каждый день возвращаться домой. Возможность не задумываться о подработке, потому что Джон зарабатывал достаточно для них обоих. Уверенность, что завтра будет точно такой же день, как сегодня. Дин взял его за руку и сжал пальцы, давая знать, что он здесь. - Сэмми… - Она погибла. Это прозвучало настолько неожиданно, что в камере как будто стало холоднее. - В квартире, где мы жили, случился пожар. Снова. И Джессика погибла, как и мама. И тогда я решил, что мне нельзя жить на одном месте. Что я притягиваю несчастья. - Это неправда, Сэмми, - горячо принялся убеждать его Дин, хотя в глубине души знал, что сам решил бы точно так же, - Ты здесь уже три месяца, и никто не пострадал. Уж ты мне поверь, я все таки шериф. - А Миссури? - У нее давно были проблемы с сердцем. Рано или поздно все равно дело бы закончилось больницей. Ты ей помог, Сэм, потому что если бы не твои деньги, то она бы не выкарабкалась. Она бы не сказала никому. - А… ты? Дин смутился. - Что – я? - Если бы меня не было, у тебя не было бы проблем. - Это еще не известно. Дин не кривил душой. Ощущение, что Сэм был в его жизни всегда и всегда должен быть, крепло в нем с каждым днем. Невидимая связь между ними упрочнялась. Иногда Дин думал, что Сэм был послан ему свыше, потому что только он один сделал его по-настоящему живым. После гибели Джессики Мур Сэм снова пустился в дорогу и старался нигде долго не задерживаться. Дорога стелилась у него под ногами и однажды привела в Энджелхоул.

* * *

Сэм и сам до конца не понимал, что на него нашло, и почему он пустился в длинный рассказ о своей неудачной жизни, больше похожий на жалобы неудачника и фрика. Хмель, конечно, вскружил ему голову и заставил размякнуть, но дело тут все же было не в нем. А в том, скорее всего, что в первый раз нашелся человек, который готов был его выслушать, не перебивая, не отпуская по ходу ехидных замечаний и воздерживаясь от оценки морального облика. Последнее особенно подкупало. Ни Миссури Мосли, ни Бобби Сингеру не решился бы он рассказать о себе всей правды, хоть они и относились к нему по-дружески. Сэм давно понял, что для большинства людей хорош ровно до тех пор, пока не всплывет информация о том, чем он время от времени зарабатывает себе ни жизнь. Клеймо шлюхи делало из него парию, даже если до этого его называли другом. За недолгую, но богатую на события жизнь Сэм Кэмпбелл успел убедиться в этом не единожды. Иное дело был Дин. Дин все о нем знал и без того. Сэм полагал, что роль в этом сыграло не только расхождение слухов, но и сам Дин. Иногда он проговаривался о таких вещах, о которых мог знать только в одном случае – если следил за ним, Сэм давно это понял. И все равно он, если не считать периода помутнения рассудка, продолжал относиться к Сэму так, как будто тот был нормальным человеком. Как если бы они выросли на одной улице и знали друг друга с детства. Дин слушал его внимательно, не перебивая, и выражение лица его менялось каждый раз, когда Сэм доходил до особенно драматичных моментов. Сэм решил, что имея на горбу такую должность, Дин должен бы намного лучше уметь управлять эмоциями, но потом понял, что дело было не в этом. С ним Дин не притворялся, не считал нужным скрывать то, что чувствует. И это подкупало еще больше. Когда он завершил рассказ, Дин молчал несколько минут, обшаривая взглядом камеру. Он позабыл поставить банку, которая давно опустела, и в то время, пока Сэм разливался, остервенело мял ее с громким жестяным скрежетом. Сейчас банка была уже не банкой, а неудачной работой миниатюриста-абстракциониста. К тому же Дин порезался о ее острый край. На подушечке пальца выступила кровь. Сэм забрал у него баночные останки, и Дин тут же сунул порезанный палец в рот, совершенно по-детски. Попинал ногой пустую упаковку на полу, как будто проверял, не осталось ли там запаса. - Сэмми… Как же ты выжил? Вопрос был неожиданным. Он и сам толком не знал как. Повезло, наверное. Сэм так и ответил, пожав плечами: - Повезло, наверное. Дин полез в куртку, достал пачку и вытащил из нее сигарету. Сунул в рот, но прикуривать не стал. Сидел и жевал, перегоняя по уголкам губ, пока Сэм не вынул ее аккуратным движением и не отправил к прочему мусору. - А ты, Дин? Что случилось с тобой? Он напрягся, потому что сейчас для него был момент истины. Сэм загадал, как часто делал это в детстве. Если ответит, то все будет хорошо. Если промолчит или засмеется, или еще как уйдет от разговора, значит, он ошибся в Дине Винчестере. И тогда – выйти на волю и убираться из Энджелхоула, не дожидаясь весны. Если бы у Сэма была монетка, он бы ее подбросил, но отчасти это было бы не честно. С самого детства он много раз замечал, что может заставить монетку упасть нужной стороной. Дин глубоко вздохнул, и Сэм понял, что выиграл еще до того, как он произнес первые слова. Понимание возникло у него в голове и было из того же разряда, что и ощущение присутствия Дина за мгновения до того, как он появится собственной персоной. Это была связь. - У меня все, как у всех, - Дин усмехнулся, - Родители развелись, когда мне было четыре. Мы с отцом приехали сюда и стали жить вдвоем. Кстати, я ведь тоже из Лоуренса, штат Канзас. Представляешь, какое совпадение? В детстве Дин часто допытывался у отца, как же так сложилось, что они с мамой развелись, и почему отец забрал его с собой? Дин вовсе не был наивным ребенком, не знавшим о жизни ничего. В муниципальном детском садике и потом в школе у него было множество друзей из неполных семей, но все они жили с матерями. И только он один – с отцом. И жалели его больше, чем других детей, и внимания уделяли больше, особенно работники социальных служб. Так что Дин давно сделал вывод, что отец-одиночка явление куда как более редкое, чем одинокая мама. Сначала Джон отделывался от него фразой, что Дин еще слишком мал, чтобы понимать все сложности жизни. Потом, что он не обязан отчитываться о своих решениях, потому что дело Дина – выполнять, что велено, не задавать лишних вопросов и стать уважаемым в Энджелхоуле человеком. Дин выполнял, не задавал и искренне хотел стать, потому что отец всю жизнь был для него истиной в последней инстанции. - А потом меня это достало. Понимаешь? Просто достало. Он ничего мне не объяснял, как будто я… бактерия какая-то. Сравнение с бактерией насмешило Сэма, и он долго хихикал и не мог остановиться. Когда Дину исполнилось двенадцать, и он въехал в чудное время пубертата, его перестали устраивать отговорки Джона. Они в первый раз сильно поссорились, и в это же время Джон в первый раз принялся искать утешение на дне бутылки с виски. В то время он работал шерифом, и расслабляться ему было особенно некогда, так что поиски вылились в пару-тройку лишних порций по вечерам и тяжелую мрачную задумчивость. Муштра усилилась, к тому же Джон начал учить сына стрелять, драться и водить машину. Помимо этого он принялся вкладывать в его голову мысль, что борьба со злом – наиболее достойное занятие для мужчины. От занятий Дин пришел в восторг, и во время тренировок вооруженный нейтралитет, который обычно царил между ними, превращался в подобие семейного тепла. - Понимаешь, Сэмми, я решил, что на самом деле родители не развелись, а с мамой случилось что-то плохое. Какое-то зло добралось до нее. И я поклялся, что не допущу, чтобы это случилось с кем-нибудь другим. - Скажи, а ты совсем ее не помнишь? - Нет. Мне было четыре, но я не помню. Только иногда в памяти что-то такое всплывает. Кажется, она была блондинкой. И носила браслет со всякими такими штуками, с которым я любил играть. Помню, как она смеялась. А лицо забыл. - Разве у вас нет фотографий? - Нет. Отец сказал, что коробка с фотографиями потерялась во время переезда. Правда, наверное, потому что те фотографии, которые у нас есть, все сделаны в Энджелхоуле. Дин вовсе не был бактерией. В четырнадцать он решил, что достаточно насмотрелся на отцовскую работу, и у него хватит сил разузнать о маме что-нибудь самому. А если не хватит сил, то он возьмет наглостью. Конечно же, в маленьком городе от всевидящего шерифского ока не укрылось ничего. Когда вечером отец вернулся домой чернее тучи и с порога заявил, что им нужно поговорить, Дин сразу просек, что его замысел раскрыт, а ему сейчас влетит по первое число. Пока Джон принимал душ. Он в своей комнате готовил аргументы в свою защиту – «Я уже взрослый» - и возможность побега к кому-нибудь из приятелей – выгреб и пересчитал всю мелочь. Но взбучки не было. Вместо этого Джон усадил его напротив за стол, поставил перед ним открытую бутылку пива и сухо рассказал, что Мэри Винчестер погибла после их отъезда, и года не прошло. Дин ушел к себе и проплакал всю ночь, хотя никому никогда в этом не признавался. Только сейчас – Сэму. На следующий день он и принял решение истреблять зло. Услышав имя его матери, Сэм встрепенулся. - Как ты сказал? Мэри? - Да, Мэри Винчестер. А что? - Мою маму тоже звали Мэри. Мэри Кэмпбелл. Дин почесал в затылке. - Ну… это ведь распространенное имя. Особенно на среднем Западе. - Да… И все же странно. - Знаешь, я столько всего странного на своей работе насмотрелся, что готов поверить в любое совпадение. У Сэма жизненного опыта было ничуть не меньше, хотя он и был принципиально иного свойства. За свою жизнь он тоже видел множество разных совпадений, и каждый раз приходил к выводу, что это не более чем причудливый извив судьбы. - Да, я понимаю, о чем ты. После того разговора Дин все реже приставал к отцу с вопросами, но все равно каждый раз после того Джон уходил в алкогольную кому на несколько дней. Закончив школу, Дин поступил работать в полицию. Когда пришла пора Джону уходить в отставку, в городе уже ни у кого не было сомнений в том, кто станет следующим шерифом. Дин принял бразды правления и вскоре приобрел репутацию усиленной копии Джона Винчестера. От его зоркого взгляда не укрывалось ничего, и поблажек он не делал. Его не только боялись, но и уважали. Только с личной жизнью все никак не складывалось. Люди считали, что это из-за сурового воспитания отца и отсутствия в жизни Дина материнской любви. Сэм слушал его и видел отражение себя. Дин был такой же неприкаянный по жизни, лишенный чего-то важного, что дает человеку любящая семья. Он никак не мог себя найти и бросался в первое, что подвернется под руку. Сэм думал, что они как потерянные братья, проживающие одну жизнь на двоих – просто в разных проявлениях. И, наверное, только друг в друге они могли найти тепло, защиту и утешение. И как Дин брал его за руку в тяжелые моменты рассказа, так и Сэм сжал сейчас его ладонь, как бы говоря безмолвно: я здесь, с тобой, и никуда не денусь.

* * *

Утро было тяжелым, но виноват в этом был отнюдь не алкоголь. Печень у Дина была семейная, винчестеровская, способная выдержать куда большую нагрузку, чем четыре банки пива. Сложнее было с чувствами. Ибо чувства вопили на все лады: что-то здесь не так, проверь, узнай правду, посмотри, ведь все сходится. Дин и раньше ощущал тревогу и напряжение в мозгах в некоторые моменты общения с Сэмом, но после их ночного разговора это ощущение мучило его беспрестанно. Вернувшись домой, он так и не смог заснуть. Придя в управление, он заперся у себя в кабинете и принялся составлять запросы о выяснении личности Сэма Кэмпбелла. Он знал, что пройдет совсем немного времени, и он получит все ответы. Но не знал, что будет с ними делать.