Проигравшие

      В голове всё ещё крутились её тихие слова. И так, словно кто-то поставил их на быструю перемотку. Их, вероятно, подхватил и ускорил поток собственных чувств и предательских решений. А может уже воцарившийся в комнате сумеречный серо-синий мрак, ведь черты её близкого личика помогал теперь рассмотреть лишь далекий огонь камина, где шум треска поленьев будто усилился. Стал громче, но ничуть не отвлек от частоты её неровного дыхания.       Уже неспокойного — такого, как всякий раз, когда он рядом, и это раньше было пределом мечтаний: раздёргать, выбить из колеи, заставить девчонку всегда помнить, что рядом с ней не просто кто-то, а он. И что вот такой вот и есть: особенный, перед кем стоит трепетать и мотать на ус, что он никто иной, как непревзойденный Малфой. Неприступный, гордый, эдакий сильный мира сего — лучший. Словно отмеченный самим Богом, ведь везучий, умный, выросший в достатке и непомерно красивый.       Только вот об этом всём хотелось сейчас забыть даже ему, а внутри что-то нашептывает, что рядом та, которой при всём своём великолепии недостоин: терпеливая, ничуть не глупее, мягкая, но с таким внутренним стержнем, что достойно вынесла самые его изощренные испытания. Застенчивая, но в то же время на голову смелее прочих. Их всех, ненужных. К тому же ещё несколько лет назад, когда была совсем маленькой, оценил то, что невероятно красивая. Вот только очень уж долго признать это мешало их противостояние характеров и неосторожность первых фраз, что и положили тогда начало их взаимной неприязни. Будь они неладны, могло же быть совсем по-другому. Давно, с начала…       Лили… Настоящая… Уже совсем не та девочка со смешными и нелепыми веснушками. Они исчезли вместе с тем детским образом, а теперь вот такая вот: взрослая, женственная, до безумия притягательная, и сама не представляет насколько желанная…       Лили Поттер… Да она ещё недавно выводила из себя одним своим существованием. Всего-то ничтожных семь дней назад. Будто бесконечных отрезков времени.       Была не важнее безынтересной и безжалостно отправленной в темный пыльный угол книгой, которую сам никогда не выбрал бы. Чисто случайно попавшим в руки чтивом. Его сунул под нос такой же высокомерный оболтус — лучший друг. Чтобы перещеголять, испытать, чтобы в насмешку и весело. А любитель пошуршать страницами никогда не думал, что удосужится её открывать, а теперь что? Из простого сборища нетронутых бумажных клочков превратилась в стоящую книгу, почти настольную.       И если бы он знал к чему всё приведёт, то вопил бы Алу окреститься. Тогда, за столом Слизерина, косо поглядывая на бесившую, достающую до пояса бронзовую завесу её мягких волос.       А кто-то там сверху всё предвидел. Вседержитель тот ещё проказник. Не зря же дал её волосам огненный перелив. Словно громкий намёк на то, что внутри этого ангельского воплощения на деле пылающие языки горячего пламени. Что истлеешь, что нужно быть бдительней и осторожнее, но самоуверенность сгубила не один пытливый ум, а он уже явное тому подтверждение, поскольку думал, что на вот этом вот её незнании и его поцелуе всё и закончится.       Если бы предвидел, то сказал бы когда-то Альбусу, что ни за что к его сестре и на милю не приблизится, ведь сейчас на это есть резонные причины. О которых и себе ни слова, ведь дико же и впервые эта странная, мелкая, еле уловимая дрожь, неподконтрольная ни хладной рассудительности, ни твердому характеру, ни уже сильному мужскому телу.       Тихий, бесформенный трепет. Такой то-о-о-оненький подкожный скрип нервов. О котором если и сказать, то лишь прищурившись, а если жестами, то перетирая между пальцами, словно желая показать насколько он слаб, но ощутим. Вместе с ним что-то ещё: что не имеет ни очертаний, ни температуры. Оно пока непонятно. Оно ему не нравится, но до тех пор, пока Лили не улыбнулась.       Мягко, вмиг собрав его мысли воедино. Теперь это что-то новое немного чётче: в образе круглого, теплого, помещенного в его уже несколько лет пустующую грудь. В последний раз там было так хорошо и уютно от взгляда тех глаз, что всегда на его любимом полотне, что как его — будто из чистого серебра, мудрые и добрые. — Опять не знаешь… — шепнув, повеселел от пришедшей легкости, ведь не убегает и не отдаляется. Не прогоняет, и выше собственных сил, чтобы от этого уюта даже на миллиметр. Слишком рядом, и… Будто нужна, чересчур опрометчиво остаться без карамели и мелкой россыпи трещинок на знакомых губах. Непростительно такую вот глупость.       Разве что половину медленного шага и смело глазами с её босых ножек до самой макушки, но лишь только чтобы собрать напоследок мысли. И вернуться, но только с её согласия. От её ладошки, нащупавшей, несмело потянувшей за край кармана штанов, где своим бумажным содержимым нечаянно хрустнул зачинщик настигшего великолепия — её собственного, пусть короткого, но чувственного прикосновения губами. И если бы не эти её изложенные на сохраненном рисунке образы, то всё сегодня было бы, вероятно, иначе.       Даже сейчас, ведь уже прикусила зубками там, где это только что делал Скорпиус, а юноша улыбнулся, опустошая карман и зажав сверточек между указательным и средним пальцами. — Чтобы ты знала, это не только смело, но и очень красиво…       Будто половину тихой, светлой и улыбчивой мысли, но чистую правду, пробуждая в ней смесь неловкости, но и прилив довольства. Некую гордость за то, что талантлива. Уже нечего прятать лицо в ладонях — привычного обжигающего стыда нет, лишь его остатки. Даже радует, что дала волю воображению, но ведь и желаниям, что ожили во всех бережно выведенных её рукой серо-графитовых штрихах и линиях. — … но это чудовищное любопытство, Лили, — медленно покачал головой красивый юноша. Словно обвинял. — Чудовищное…       Как на тихом выдохе с ним не согласиться? И с этим его устремленным в глаза теплым взглядом. А заодно видеть, как напрягаются его плечи, ощущать, как он бережливо трогает бедра и приподнимает, подталкивая на деревянную гладь стола, и так, чтобы вскоре самому найти опору в виде её края, а её обнаженные ноги по обе стороны от себя.       Усаживает, но касаний не прерывает, и проводит руками там, где в привычном раскладе его заставляли замереть осязаемые преграды края чулок, но их там нет, а длинная кофта уже почти не спасает. Так же, как и маленький бегунок её молнии, что под молчание и неровные перестукивания спрятанного за ним сердца проделал путь от тонкой шеи вниз.       Открывая, обнажая и волнуя обоих. По-разному: её от полного неведения, его от неторопливого предвкушения. Несмотря на всё, кровь летит по венам в телах в равной степени, да и немые губы, судя по всему, сохнут одинаково. Иначе оба так усердно их бы не облизывали.       И ведь намеренно дал ей момент на решение. Даже сам в какой-то миг готов был посоветовать остепениться, но жажда того самого некогда востребованного Поттер покровительства всё-таки взяла верх. И эти её спрятанные в рукавах руки, нашедшие жилистую шею, обвившие, потянувшие вперед. А может снова прикрывается от смущения его телом? Может, но эта чертовка почти заставила прильнуть к ней. Под настолько разогретый собственный выдох, что пришлось немного поморщиться. Уже впору и самому нырнуть с головой в то самое ледяное озеро в саду.       Опять выдох, но уже с хитрецой и улыбкой. Даже самодовольной, ведь теперь точно понял, что не ошибся. Ни с судьбой её рисунков, о которое ей пока неведомо, ни с тем, что счел то великолепное платье «не таким вот», поскольку нужно другое. Ошибся лишь в надежде на то, что найдя под краями кофты её талию, Лили будет чуточку смелее, а вместо этого она в его теплых ладонях вытягивается вструнку. Ещё и ещё, ведь одна его рука нежно уходит к спине, а вторая, останавливая девичье дыхание, скользит ниже живота. Туда, где никогда и никто прежде.       Даже дрогнула и робко дотянулась до той самой ладони. Запрещая, но нелепо ведь сопротивляться именно тому, кто является чистым воплощением медленного соблазна, растущей страсти, и багажа опыта. И себе тоже.       Поттер, сжимая ладошкой его пальцы, будто пыталась отсрочить неминуемое, и прильнула к Малфою с очередным поцелуем. Настойчиво, возбуждая его до тихого рыка, под её трепет, но этого ему так мало, что от неистового желания приумножить Скорпиуса спасает только испуганный, настороженный вопросительный взгляд. Почти бессильный перед ситуацией, поскольку всё уже решает не изумрудный перелив. Власть над сильным мира сего перебирают её алчные к поцелуям алые губы, а по ним так и захотелось провести пальцем.       Рассмотреть, пробраться за их пределы, но уже решительней и дальше, чем это когда-то было — за ряд белоснежных зубок. Лишь бы поближе к желанному влажному теплу, и видеть, как Лили идет на поводу этого жеста и всех подтекстов: чуть прикусывает, дотрагивается языком, облизывает и совсем скоро блаженно прикрывает веки. Увидеть и ту волну мурашек, покрывших её нежную кожу, а они не иначе, чем от холодеющей линии. Вырвавшейся из плена губ, прошедшейся по подбородку, тонкой шее, совсем рядом с красивой грудью, по дрогнувшему животу, и дальше по гладкой коже, но замершей. Прерванной хоть и тихими, но до беспредела соблазнительными, откровенными, даже немного пошловатыми словами, звучавшими теперь над её ухом: — Я же говорил, что ты убедишься… Расслабься, Лили, тебе понравится…       И кто бы в этом сомневался?       Уж точно не алчно втянувшая в себя последнюю порцию воздуха Поттер. И не удивительно, что пропустила его слова мимо ушей, но снова всё не так, как он ожидал. Должна же была, вероятно, поджать губы и закрыть глаза, ослушавшись ценного совета. И он, конечно, даже понял бы это, но девчонка опять удивляет. Может должна была и отвернуться, прильнув щекой к сильному плечу, вконец напрячься, повиснув на его шее, отдалиться в конце концов.       Вместо представленного напротив только податливость и послушание, ведь Лили уже нарыла где-то свою смелость: найдя его предплечья, уверенно и сильно заточила их в раскрытые ладошки. Изогнув тело, приблизилась к чему-то новому и, очевидно, очень желанному. Не прячась, упираясь лбом в его голову, широко распахнув свои губы и жадно глядя в знакомое серебро его глаз. От тех прикосновений, что ей и сравнить-то не с чем.       Ничуть не волна мурашек и не пронзивший тело ток. Похоже, но не то, ведь бесконечная и невообразимая смесь. И что-то целостное выхватить просто не реально, а чувства сменяют друг друга со скоростью света: нежно, приятно, волнительно, щекотно, и так сокровенно, что прыгнуло сердце. Напористо, ведь ощутила, как в теле натянулись мышцы… Горячо. Будто приторно, но внизу живота и хочется, чтобы бесконечно долго и медленно… А теперь чтобы быстрее, быстрее и быстрее… И чтобы легким хоть немного больше воздуха.       Только изредка прерывала взор тяжелевшими, блаженно опускающимися ресницами, но тут же возвращала. Пылающий, уже горячий, беззвучно вопящий о том, что он был прав, сказав, что понравится то, как он изучает новые границы, и снова стремится к вожделенному влажному теплу, но уже там.       Под дробленые вдохи, такие же расчерченные паузами выдохи. Их уже десятки, но девичье тело под незнакомым напором похоти начинает напрягаться и предавать: веки скрывают юродивый потерянный взор, бестолковая голова плывет прочь, открывая для Скорпиуса шею, а губы уже… Уже сделали роковую ошибку, пропустив некогда желанный Малфоем стон.       Такой, о котором потом ни слова и ни звука, только воспоминание. Такой, что довёл его до эйфории: томительный, сладкий, негромкий, но показавшийся настоящим настолько, что застыл в разумах обоих. В попытке побороть его Лили пришлось впиться ноготками в кожу своего личного стяжателя. Её собственного корыстолюбивого Скорпиуса, извлекающего лишь одну выгоду — чем невероятней было ей, тем чрезвычайней было и ему.       Она вернула ему свой взгляд, но уже поздно… Предел терпения найден, ведь пальцы всё дальше, сильнее, к запретам. Найден, но как же опрометчиво, что перейден.       Отняв у женственного тела право на выдох, Скорпиус при помощи одного лишь целеустремленного жеста превратил его в ещё один резкий вдох. Замыкая её мысли в бесконечность этого момента, а дальше всё то же, но теперь и она… Смелеет под мужской настойчивый шепот. Под еле слышное, но властное: «Я хочу ещё… Ещё раз услышать тебя, Лили», что было сказано сквозь блуждающую улыбку Скорпиуса. Терялось где-то в пространстве, а после ещё одного сошедшего с её губ сладострастного и томительного стона заменилось его бархатным: «Моя умница».       Взор зеленых глаз стал совсем иным: четче, глаза шире, а решительность аж на грани злобы. Пальцами в его плечи ещё сильней и ноготками до багряных отметин. Языком изнутри сомкнувшихся зубов, а внутри уже давно, ещё от первого же микрона его отпечатков что-то прошлось по телу и быстро. Бесконтрольное, горячее, поглощающее на пути робость, сомнения, овивающее и неподконтрольное — адское, почти дьявольское, вторящее сказанное им «Моя».       А где-то в глубине души Малфой знал, что спящего внутри этого милого обличья дракона лучше не будить. И ещё утром говорил ей, что горячо, но надо было, очевидно, озвучить и себе. А теперь точь-в-точь, как она: жадный, в каждой клетке и мышце жжет так, словно только что сбежал из Преисподней. На деле наоборот — только стал на порог, но уже слышит, как громыхнул за спиной засов гостеприимных адских дверей. За сегодня такое вот «с ног на голову» уже в порядке вещей, но не многовато ли за такой жалкий клок времени? Всего столько, что не выдержать и сдержанному ему, а Поттер, вероятно, от этого уже и спятила. Иначе бы не потакала тому, что должно было иметь рамки и предназначалось ей всецело, но лишь чтобы удовлетворить пытливый девичий нрав. Но слизеринец не мог знать, что пробудит всех до единого заточенных в этом ангеле чертей!       Ещё каких, отборных, неистовых, а она подыгрывает его рукам и целует так, что самое время остепениться, обуздать, наконец, Малфоевский нрав. Нехотя, уже медленно, чертя холодеющую полосу из остатков её вожделения теперь снизу вверх, но лишиться всего того, чего как раз хочется до потери пульса.       Остаться ни с чем, вцепившись пальцами в спасительный край стола. Не из-за того, что так хочется, а из-за того, что надо, поскольку серое вещество в голове ещё справляется. И на совесть, но полная противоположность тому, что творится под ярким шелком бронзы. А Поттер в какой-то миг выглядит так, будто ненавидит его. Злится и упрекает при помощи лишь глаз. И это хорошо, очень хорошо, лучше так, но она опять за своё. Упрямица, ведь уже дотянулась до аристократически-бледной кожи и косых мышц внизу рельефов живота.       Аккуратно, заставив его крепко зажмурить глаза и мотнуть головой, но её личный покровитель дышит совсем как она. И видно же, что Лили всё же боится и это нормально.       Теперь тоже будто изучает его, открывает для себя что-то доселе неизведанное. Робко, но всё-таки скользит по натянутым и напряжённым бокам ниже, постепенно забираясь пальчиками под кант одежды. Чудовищное любопытство, и до чего же упрямая и целеустремлённая девчонка.       И что он там когда-то говорил? Что хотел бы сделать с ней? Где, как долго? О, да! И не только это. Вместе с прочим ещё недавно думал, что после достижения окончательной цели совсем поостынет и навсегда перехочет её, но навряд ли же. Будет хотеть ещё, только её, всегда. Уже сейчас это понимает. Теперь воображение рисует Скорпиусу иные картинки. От них только и осталось, что зайтись нервным хохотом, шепнув себе под нос то, какой идиот. А потом тереть и тереть сморщенный лоб, меря комнату бесчисленными шагами. Ведь понимает, что не имеет права. Впервые о том, что чего-то недостоин, а она на собственном фоне кажется такой светлой и чистой, что почти коробит от собственного невидимого слоя грязи.       Потому и отдаляется. В реальности снова отнимает у Лили право удовлетворить интерес и смотрит на то, как Поттер прячет под запахнутой кофтой своё тело. Быстро дышит, облизывает и без того облизанные ею недавно губы и замирает. — Нет, не нужно, — качнул головой и осознаёт, что он, вероятно, выглядит совсем не таким уверенным, как обычно. Ещё и озвучивает такие вот глупости, а при другом раскладе уже было бы интересно и даже очень. С другой. Только от мысли о какой-то из девиц нос на красивом лице молодого человека тут же пошел морщинами.       Странно осознавать это, но абсолютно чуждый к подобным эмоциям и отказам Малфой на грани чего-то сродни выбирающейся наружу паники, но вот злость — знакома, и её предостаточно. Потому что Лили его почти не слышит! Не слышит то, что сказано, а его немого, мысленного обещания уберечь её от самого себя и подавно. — Ты же знаешь... Понимаешь, чем сейчас это закончиться и к чему приведёт. — Понимаю, — она растерянно шепчет, серьёзнеет, но будто насмехается над ним. Успевает прикусить изнутри щеку, нахмуриться, спускает ноги на пол и сползает со стола. Терпение сильного мира сего от её облика начинает ломаться и с треском.       И не из-за того, что лишь наполовину прикрыта краями кофты и до вопля желанна. Не иначе, чем от её скользнувшего по телу, изучающего, пытливого, а теперь смотрящего прямо в душу взгляда. Шага, другого. А может от нежных и ласковых ладошек, которые вновь медленно и уверенно преследуют определенную цель? Теперь прикасается к его лицу. Всего-то очередной поцелуй, но он закрывает глаза: мужская шея горит, грудь от её скользящих касаний вздымается, живот предательски дрогнул и напрягся, а она ближе. И так, что опять тепло, сладко от карамели, и Лили уже точно чувствует, насколько он хочет, как неистово вожделеет к ней. Настолько обезумела, что приходится спохватиться.       Видела же, что сцепил зубы. Уже пришлось сжать и даже очень её слабые запястья. Вероятно, до боли. — Прости, — избавив от болезненных прикосновений, отпустив и попятившись. Ища в ней понимание и ответ на ту самую просьбу о прощении, но стоит чудовищных усилий проглотить вставший в горле комок. И он уж точно не меньше того, что мешает Лили нормально дышать. Картина не радует, молодому человеку приходится отвернуться, но взгляд зеленых глаз тоже плывёт по комнате.       Она, запахнув на себе края кофты, ссутулившись и обняв себя руками, переполнена желанием вернуться в реальность. Хоть бы зацепиться за её край. Вероятней всего, отдала бы многое, чтобы исчезнуть отсюда, но невозможно же просто взять и растаять в воздухе. Выбора у Поттер нет. Вместо этого медленно потирает ладони и будто ищет то, что помогло бы ей собрать осколки мыслей. И находит, а запустив руку в длиннющие распущенные волосы, немного ерошит их и отдаляется к огромному шкафу, где всю его вертикальную поверхность заменяет исполинское, чистейшее зеркало. Лили, глядя в свои же глаза, медленно опускает руки и застывает. Даже не обращает внимания, что отпущенные края кофты вновь немного распахиваются и позволяют видеть полосу прямо по центру её голого тела. Она, вероятно, пытается оценить то, насколько далеко всё зашло. Но от этого обоим ничуть не легче, а Поттер явно что-то осознает. Нечто неизвестное Скорпиусу, новое для неё самой. Она молчит. До тех пор, пока не видит в отражении его плохо различимый в вечернем мраке силуэт, замерший на фоне окон и всего-то в паре-тройке шагов позади. — Удивительно… — поведя на бок головой, тихо-тихо нарушила тишину Лили. Прищурила от задумчивости свои глаза, но смотрела уже не на себя. Вспоминала, обдумывала, наплевала на наготу, растратила былое молчанье с толком. — ... Насколько обманчива бывает у книги обложка… Всегда думала, что яркий красивый глянец компенсирует пустоту внутреннего содержания, но ошибалась... Наверное. — Я всегда думал, что книга никогда не зацепит лишь короткой аннотацией, — рассуждал не громче собеседницы Скорпиус, шагнув чуть ближе. Замер прямо за спиной девушки, но всё также глядя в её глаза, что отражались в блестящей глади напротив. Следил за неровным дыханием и заметил, как от услышанного губы Лили еле дрогнули от странной улыбки, — я был уверен, что несколько строк не могу вытеснить все до единой книги, которые раньше вроде бы нравились, но ошибался... Наверное.  — У тебя… разве это возможно? — лишь чуточку чаще заморгав, но от опустившихся на плечи ладоней пришлось всё-таки не противиться весу потяжелевших ресниц, которые уже плыли вниз. — Был уверен, что нет, но теперь...       Вроде бы честно, но не разобрать, а он так рядом, что съедает её отражение глазами. Зарывается носом в волосы за ухом и втягивает сквозь ноздри приторный запах лакомства, представленного в виде тоненькой шеи, что так удачно открылась его взору. — А теперь что?.. — облизав краешек нижней губы, который тут же был заточен между зубов, но всё ещё не шевелясь. — Как?.. Как тебе эта книга? — двигались лишь спрятанные под веками глаза, почти блаженно закатившись от поцелуя. Этот короткий, горячий и влажный отпечаток нашел себе место на том плече, с которого мигом ранее медленно скользнуло немного вниз темное и теплое одеяние. — Я… не знаю…       Чем не ответ? Поттер ведь можно, чем он хуже? Особенно если в аккурат её милой робкой улыбки и упираясь подбородком в заклейменные свежим поцелуем сантиметры кожи. Ощутив на лице тепло её розовой щеки, и зашептав: — Я не знаю, Лили. Многое ещё непонятно, но я как раз в процессе чтения. Пытаюсь… Её понять. Хотелось бы больше, но если бы раньше… Попала в руки всего несколько дней назад… — будто оправдывался, дробя тихие речи новыми мягкими касаниями губ, идущими теперь до полукруглого плечика и снова к голове — туда, где оживали все до единого подтексты их задушевной и непозволительно искренней беседы. — …Но одно уже точно понял — я почему-то не могу… от неё... оторваться… — Почему? — шептала и она. Сама теперь дотянулась ладошкой до бледной кожи на жилистой шее, а после ощутила, как напористое касание рук Малфоя поворачивает её. — Она не похожа ни на одну другую... Необычная, — Скорпиус ответил в разы серьезнее.        Будто решительней и выдержав тот отрезок молчания, который забрал у Поттер последние сомнения в том, что говорит он ей почему-то правду. Зачастил что-то и пора бы уже с этим вот бешеным безрассудством и недельным марафоном безумия подвязывать, но…  — Редкий экземпляр, — выдохнув, рассуждал о своих наблюдениях и пропустил между двумя пальцами длиннющую прядь волос, — по-моему, я такой раньше никогда не видел… И не уверен, что вообще когда-нибудь увижу…       Точно так же Лили раньше не видела в сдержанном Малфое такого вот забегавшего по её чертам, изменившегося за доли мгновения и уже почти бешеного взгляда. Тот стал алчным не многим раньше, как его хозяин двинулся с места. Быстро, но бережно забрал всю её в свои руки, приподнял, практически впился губами, лишая её какого-либо выбора, и тут же прижал к отражающей глади. Замерев, он словно собирал всё свое терпение и ещё надеялся на чудо, но так и не смог перебороть себя. Одновременно с их раскаляющимися выдохами сделал несколько шагов в ту сторону, где уж точно не имеет место так полюбившаяся им обоим за сегодня фраза: «Не знаю». Он знал, что хотел бы с ней делать, что будет с ней делать, и был точно уверен, что ей тоже этого почему-то хотелось.       И могла бы передумать, но некогда святая Лили Поттер будто издевается, обвивая его руками и ногами, а настойчивому, злому на самого себя Малфою, аккуратно положившему её на широченную кровать, невдомёк и сотая доля того, что сейчас происходит внутри неё. Целое море эмоций, лавины всех присущих человеку чувств, что сходят одна за другой и сменяются.       Теперь прервавшийся на самом горячительном моменте поцелуй, их молчание, переглядки, дрожь шелковистого на ощупь бедра в его ладони. Обмен дыханиями и долгая... Бескрайняя немая тишина. И кто его знает, о чём он думает, заправляя отбившийся от прочих локон волос за её ухо. Читает что-то в её уже совсем ином, полном нерешительности лице, а Поттер… И эти голоса в её голове… Панические, отбившиеся эхом. Словно со дна глубокого озера. Неистовое сражение кучи фраз, а первыми звучали слова Берк:       «Просто заставь его почувствовать то, что чувствуют все девчонки, которых он окрутил»…       О, легко, Кэти. На раз-два. Вот только малюсенькая такая загвоздочка, крошечная, я бы сказала. Ведь он и меня!.. И меня уже бесповоротно окрутил!       «Окрутишь его, влюбишь в себя, а потом»…       Суп с тем самым любопытным котом, которого мы, сидя с ним в пабе, вспоминали неделю назад! Тогда, когда было ещё не поздно, когда я была уверена, что почти ненавижу его! О, Бёрк, а потом вот так вот: голая, в его комнате, под его идеальным телом и так, что еле помню, кто ты, милочка, ведь и себя уже еле помню! А как он пахнет, Господи, какой ласковый, как касается. Сильный, и как же чертовски красив. Разнузданный мерзавец, но какой же особенный, как нужен мне. И как же я… его хочу!       «Тебе нужно только… Быть чуток раскованней… Да ты понимаешь, что ты — магнит для этого подонка?»       Кэти, родненькая, ты бы аплодировала мне стоя! Раскованней? Ещё? Да я уже штаны с него стягиваю! Вот только дотянуться бы… Раскованней? О, ну, разве что без кожи при нём остаться, поскольку снимать больше нечего. А ведь и вправду магнит, и прилип… и смотрит, а как дышит… Целует шею, ниже, Боже!..       «Лилс, только не облажайся…»       Я уже, Кэтлин, миленькая, я… прости, я… наверное... уже…       На эту череду уходит всего несколько секунд. Ровно столько понадобилось Малфою, чтобы избавить девушку от уже надоевшей и назойливой темной одежды. Толку от неё уже не было, но всё же кофта прятала те тоненькие руки, которые ему ещё будут нужны. Хотя бы для того, чтобы вот так пройтись ладонями от её груди вверх, а достигнув запястий и пальчиков сцепить их со своими. Ладони в замки и прижать их выше рыжеволосой головы, а следом за воображаемым голосом Бёрк звучит противный, совершенно неуместный голос Мегеры:       «Мисс Поттер, Вы — взрослая волшебница. Почти совершеннолетняя и никто кроме Вас не несет ответственность за Ваши поступки. Вы — лицо Гриффиндора и должны быть достойным примером для подражания, достойным представителем».       Профессор, уважаемая, как бы Вам так, чтобы доходчивей? Взрослая, самостоятельная, за себя, поступки, мысли. Точно… А правильная, гордая и смелая настолько, что иногда самой тошно. Гриффиндорка до мозга костей, но… Но вы бы знали, как же я сейчас… рядом с ним… насколько сильно я... — Не бойся.       Словно мысли прочитал. И не грешно думать, что те отразились не только в мимике, но и во взгляде. Может оттого и шепнул это невероятно мягко, чуть улыбнувшись, а смотрел с теплотой и трепетом. И хочется впитать в себя каждый звук его слов, а он будто слышит её мольбы, проводит кончиком носа у губ ничтожно короткую линию, и повторяется. На этот раз подкрепляет свою просьбу ползущей вдоль всего её тела ладонью и её именем.       И далеко не самый худший совет. Хотя лучше бы сказал о том, чтобы она не смела пробираться пальчиками под пояс его одежды, но, судя по всему, пришлось бы умолять. Да и это вряд ли бы помогло, поскольку прислушалась же к его совету. И теперь у обоих всё больше решительности, температура выше, руки уже смелее. А напоследок в голове Лили писклявый голосок Марго, что звучал за столом факультета в тот самый роковой день, когда Поттер сказала своё «согласна».        Он проносился в голове так же сбивчиво, как раньше наяву. Говорил что-то на тот момент несусветное и мерзкое: «…И вообще там есть на что… Ну, ты поняла… По сравнению с другими»…       Какими другими, когда кроме него никто и ни за что? И ничего! Господи!... Вокруг ничего не осталось, всё словно растворилось! Даже черты уютной комнаты. Остался только весь он и эта её беспрерывная предательская дрожь.        И если о ней, то только собирая сейчас в пальцы и кулаки белоснежную простыню под собой, а если о нём, то лишь о россыпи его блуждающих поцелуев, и о новой порции тепла его обнажившегося тела, к которому уже неистово прижалась своими бедрами. О сильных мужских руках, нежно пленивших шею, о том, что почти чувствует его в себе, и что он, намеренно заглянув в её глаза, замер.       Словно снова проявляет терпимость и дает ей время оценить что-то новое, вот только раскрывшая свои уста Лили не знает, что познать нечто неизвестное и настолько вожделенное сегодня впервые предстоит и ему — её личному самопровозглашенному опытному покровителю — Малфою, который вот до этого момента и не знал, что всё может быть настолько ярче, правдивей и до исступления. Не знал, ведь смотрит в её глаза и не моргает.       Впервые с чувствами, а не просто преследуя цель, уткнувшись в подушку или в девчачье плечо. Или в волосы: черные, белые, каштановые, русые… Всех сейчас и не упомнить, но эти цвета обычно связывало одно неизменное — его ликующая усмешка. Властная, самодовольная, предвкушающая нечто развратное, но безумно приятное. Никогда не занимался любовью, скорее «имел»: порой медленней, наслаждаясь, иногда давая волю телу и ни в чём себе не отказывая. Всё как обычно — он всегда делает то, что хочет. И эти его резкие поцелуи, грубоватые касания, которые с другими вопили о праве обладать. Они же ему так нравятся, но с Лили нечто совершенно иное.       Всего привычного сейчас не было. Дико же, что внутри сильной оболочки существует какая-то слабость — волнение. И откуда это чертово ощущение?.. На пару с иным — будто зарождающееся в нём чувство вины. За то, что порочит нечто действительно чистое и светлое, но ведь для высшего же блага. Приоткрывая ей завесу в прекрасный, взрослый, полный невообразимости мир. Пусть он пропитан нотами разврата, но ведь и всепоглощающей страсти. — Лил, будет… — Я знаю, — перебила его шепот, положив ладошку на шею и такую знакомую ей мягкую щетину. Её она узнала бы из тысячи, даже если на ощупь. Если прикрыть глаза, как сделала сейчас. Она её успокаивала. Всегда. Её тихий, чуть слышный звук. Словно сотни тоненьких щелчков под ноготками.       И если бы всё не так, то раздражалась бы тому, что балаболка и бесстыдница Бёрк когда-то на славу постаралась описать эти вот ощущения в ярких и правдоподобных красках. Но нет, поджав ненадолго губы, Лили не злилась. Скорее полностью выигрывала бой у поверженной стыдливости. Отдавалась во власть всего прочего, нужного: стечения обстоятельств, ситуации, чувств, ощущений, его опыта и того, что это вот, вероятно, её самая большая в жизни ошибка, но хотелось совершить её именно со Скорпиусом. С тёплым, нежным, целующим её прикрытые веки. С тем, кто пару дней назад ревностно советовал ей совершать безумия.       И чем не безумие? А он каждым ничтожно маленьким ангстремом своего тела почувствовал, как она дрогнула. Приглушая собственный и без того почти немой выдох и ощутив то, как ей, вероятно, больно.       Сжимает руками сильнее и смотрит. Будто запоминает каждое сплетение ниточек на радужке её глаз. Всасывает через крылья носа её стон. Тихий, но не так сладок, каким хотелось бы его слышать. Поморщившись от впившихся в спину пальчиков, он улыбается. Иначе, ведь теперь это уже его Лили Поттер.       Мягко, извинительно, волнуясь, трепетно, а его глаза… Они смотрят… будто…влюблено…        Шепчет ей в шею о том, что больше не будет боли. Целует лицо и его чистое, настоящее и ласковое «ты умница», которое доводит её до безмятежности. И то, как бережно зачёсывает со лба будто родными пальцами длинные яркие волосы.       Боль действительно уходит, заменяясь с каждой секундой его терпеливого ожидания чем-то тянущим и горячим, но это становится понятно немного после.       Опять двигается, чуть настойчивей, сосредоточенней, но не растеряв бережливости. Как к чему-то хрупкому, а её тоненькие и желанные изгибы по-другому и не назовешь. Словно из стекла, а для него теперь навсегда так и останется чистой и непорочной, поскольку лишь он. Другие — не ровня. Он — её единственный, первый, один.       Тянет те самые тонкие, нужные ему, чуть дрожащие руки, обнимая, притягивая ближе, лаская. Чтобы с ним одним и в одно целое, ещё и ещё. Оба привыкают, втягиваются, тела словно в унисон: дышат, но чаще, целуют, но крепче, сплетаются, но откровенней. Секунды, минуты и будят знакомых чертей…       И пора бы уже взвыть волком от собственной прозорливости, а он как в воду глядел, когда предполагал, что рождена быть невероятной любовницей. Уже сейчас, толком не имея об этом и понятия, чувствуя в теле болезненную ломоту, но пылко потакая всем его прихотям. Те пока не за гранями, но Малфой чувствует, как раскаляется в руках её изящный, пламенный носитель души. И готов кричать о том, что обожает каждую её клетку, ведь всё в Лили будто создано для него. Размеры, цвета, запахи, каждое новое движение и даже температуры. А может это ещё одна очередная насмешка кого-то из восседающих там, сверху?       Почти невероятно, и от её тела под собственным весом окончательно едет крыша, а ей и сравнить-то не с чем. Да и навряд ли так до безобразия хорошо, и это пока в порядке вещей. То ли ещё будет, Поттер, увидишь…       И это всё, о чём он мог думать. О чём хотел помнить. Хотя прежние опыты вторили другое, и обычно не пестрили подтекстами и желаниями повторить. Да и непорочных не особо жаловал, ведь не интересно же, но Лили… Её хотелось с первого вдоха карамели. С ней хотелось бы ещё. Все иное было до нечаянно попавшей в руки, некогда нагло обнажённой им, бессовестно поцелованной, а теперь съеденной глазами, почти искусанной, облизанной, тронутой, изученной и лишившей рассудка Лили.       Невероятно смелой малышки, а в ней будто тысяча ролей: напарница, сообщница, должница, новообретённый друг, хранитель его тайны, безумная художница, робкая девушка, смелая женщина, будущая невероятная любовница и та, что через четверть часа шагнула сквозь двери ванной…       …Несмело запихивая за оборот намотанного на себе полотенца тряпичный уголок, поджав ещё алые губы, но глядя на него широко раскрытым блестящими глазами — так, будто… ненавидит.