Я и мой приятель

Так, день за днем, прошла неделя. Постепенно перепуганные необычной находкой палеонтологи все-таки успокоились, и даже почти забыли об этом. Даже Соня, хотя ее необъяснимая тревога никуда не делась. Ей нет-нет, да мерещилась над топью призрачная тень, стремительная и неуловимая… Впрочем, если не обращать на эти иррациональные страхи внимания, на болоте было не так уж и плохо. Во всяком случае, лучше, чем в лагере — там Соня вообще старалась без лишней надобности и не выходить из вагончика. К сожалению, некоторых жизнь ничему не учит — даже получив по рукам, белобрысый геолог Сергей не оставил попыток приложить оные конечности к Сониному телу. Помня о разговоре с шефом, она старалась по возможности вообще не попадаться ему на глаза. Уж лучше так, чем снова устраивать драку, навлекая проблемы на свою голову. Хотя, несомненно, куда приятнее было бы все-таки его поколотить… …Профессор Танака, как было оговорено заранее, прилетал в Якутск в четверг, а в субботу должен был прибыть в становище Юргэлэ на том же вертолете, что доставил туда и основную группу. Копылову это, как и предсказывал Михалыч, не понравилось — у него были свои планы на вездеход и на водителя, но, в конце концов, Максиму как-то удалось с ним договориться. Встречать японца снова отправили Михалыча, хотя Максим и предлагал послать Пашку, что, было бы, конечно, проще в силу некоторых коммуникационных проблем. Михалыч, как выяснилось, не знал ни слова ни по-английски, ни, тем более, по-японски, а Танака почти не понимал русский. Так что пришлось вместе с геологом отправлять в становище еще и «переводчика». Соня, которая только недавно сдавшая кандидатский минимум по английскому языку, вызвалась сама. Максим не стал возражать. Японского профессора надо было встретить сразу с вертолета, но его «рейс» почему-то задерживался. Михалыч по этому поводу весь извелся — уже через полчаса он клял на чем свет стоит и пилота, и «этого вонючего япошку». Старый Чоррун, снова радушно принявший ученых в своей юрте, попытался успокоить геолога, но тот в итоге только махнул рукой и в расстроенных чувствах выскочил из юрты, направившись к берегу Юргэлэ. Соня, оставшись наедине со стариком, какое-то время просто молча сидела в уголке, наблюдая за тем, как Чоррун неторопливо выстругивает из обрезков лиственничных веток короткие колья. Зачем они ему понадобились, Соня не имела ни малейшего понятия, но было приятно смотреть за его работой. Узловатые, тощие руки Чорруна казались неуклюжими и слабыми, но ножом он орудовал ловко и споро, всего несколькими взмахами кисти превращая обычную палку в остро заточенный колышек. Только и мелькало серебряной рыбкой короткое стальное лезвие, да летели в стороны щепки. Так прошло несколько минут. Михалыч не возвращался, и вертолета пока не было слышно. Соня, засмотревшись на старика, задумалась, неожиданно вспомнив о болоте и о том, что видела там. Какое-то время она боролась с распиравшим ее любопытством, не уверенная в том, что будет вежливо задавать старому якуту подобный вопрос. Но, в конце концов, не выдержала. — Эээ… Извините? — тихо позвала она, не зная, как вежливо обратиться к Чорруну. Старик поднял на нее глаза, не прекращая, впрочем, своего занятия. — Что тебе, тукаам*? Соня прикусила губу. Интересно, что это за «тукаам»? — Можно вам… вопрос один задать? — неуверенно проговорила она. — Задавай, тукаам. Тон Чорруна был вполне благожелательным, дружелюбным, но Соня все-таки замешкалась. Она сама была настолько неуверенна в том, что видели ее глаза, что боялась, что Чоррун либо посмеется над ней, либо оскорбится. Чоррун же спокойно ждал вопроса… или не ждал. Он так и продолжал строгать ветки, не глядя на Соню и не торопя ее. Может, задумался и забыл. — Что за тень ходит по болоту? — наконец, набравшись уверенности, выпалила Соня. Старик остановился. Лезвие так и замерло в паре сантиметров от палочки в его руке. Тяжело вздохнув, Чоррун поднял голову, смерив Соню пристальным взглядом — как будто впервые увидел. — Видела его? — с интересом спросил он и почему-то тут же кивнул, отложив и нож, и недоструганный колышек. — Хороший знак. Значит, он вернулся. Соня моргнула, с трудом унимая охватившее ее волнение. Неужели ей не показалось? Она ожидала чего угодно, любой реакции, в основном готовясь к тому, что Чоррун рассмеется или недоуменно покачает головой, но то, что он понял, о чем она говорила, изумило ее до самой глубины души. — Кто — вернулся? — почти шепотом спросила она, едва дыша от волнения и вспоминая тот неконтролируемый страх, который охватил ее тогда, на болоте. — Дух Болота, — ответил Чоррун, очень и очень серьезно. — Иччи Бадараан. Когда лето жаркое, он выходит из нижнего мира… но не всегда. Я уже очень давно не слышал о нем. Соня нахмурилась. Одно из этих слов уже было ей знакомо — в Батагайке кто-то уже рассказывал ей о иччи — духах местности, которые принимают облик маленьких забавных человечков. Этот, однако, не был ни маленьким, ни забавным… Наверное, старик, всю жизнь проживший в этих диких местах, и не мог дать иного ответа. А Соня, как образованный и просвещенный человек, не могла его принять. В духов и призраков она не верила, считая, что всему должно быть какое-то разумное объяснение. — Вы его тоже видели? — спросила она. Чоррун качнул головой, задумчиво глядя на кучку выструганных кольев, но словно не видя их. — Однажды… Скажи, тукаам, каков он был? Соня пожала плечами. Это сложно было описать словами. Или даже вообще осознать. Довольно странно описывать объект, который видишь и не-видишь одновременно. — Не знаю, — ответила она. — как… тень. Или, скорее, как марево над нагретыми камнями. Как будто воздух в одном месте сгустился и обрел форму. Старый якут снова кивнул, слегка улыбнувшись. — Он пока не явил свой истинный облик. Это хорошо. Значит, вы не разозлили его. Соня почувствовала, что у нее нервно дернулась щека. — А что будет, если разозлим? Чоррун пожал тощими плечами. — Вы умрете. В груди у Сони похолодело. Верила она в эту местную эзотерику или нет, это почему-то прозвучало весьма убедительно. Старик, внимательно наблюдавший за ней, неожиданно улыбнулся. Его суровое, изрытое морщинами лицо, казалось, потеплело и смягчилось. — Ты боишься, тукаам? Зря, — сказал Чоррун, ласково, как ребенку. — Иччи Бадараан — добрый дух. Он не причинит вреда, если ты сама не растишь в себе злых намерений. Соня выдавила из себя бледную улыбку. Ну, если Чоррун его не боится, то и ей, наверное, не стоит. Он-то пробыл здесь дольше одного сезона, и получше нее знает, чего стоит опасаться в этих местах, а чего нет. — А туши зверей в лесу? — спросила Соня, — это все-таки жертва, верно? Жертва Духу Болота? Чоррун неожиданно рассмеялся. — Дух Болота — сам великий Охотник, тукаам, — мягко сказал он, — он — Улуу Булчут, отец всех охотников. Ему нет равных в этом деле. Думаешь, он не сможет добыть себе зверя? — То есть, вы хотите сказать, это он сам делает? — переспросила Соня, решив, что это уже чересчур. Ладно, черт с ним, дух так дух… Здесь, на Севере, эти древние верования до сих имеют большую силу. Но она еще ни разу не слышала о том, чтобы духи охотились и разделывали мясо. Впрочем, наверняка есть какая-то более приземленная разгадка. Возможно, это просто часть какого-то местного ритуала. Вся суть шаманизма в том, что некоторые люди могут впускать в себя духов, быть одержимыми ими, так сказать, в позитивном плане. Наверняка это дело рук местного шамана, который «работает» от имени духа. Эта гипотеза Соню вполне устроила, хотя она и не объясняла, откуда взялась та призрачная фигура на болоте, и что она из себя представляет. Но развешанные по скалам туши медведей все-таки беспокоили Соню больше бесплотных теней, и теперь, когда этому феномену нашлось простое и логичное объяснение, она заметно успокоилась. — Да, это он сам, — сказал Чоррун. — Но, тукаам, запомни — его добычу трогать нельзя. Ни в коем случае нельзя. Иначе он разгневается. — Хорошо, — отозвалась Соня. Надо будет и остальным это рассказать — что не надо бояться и нельзя трогать. Довольно простые правила. — И еще, тукаам, — проговорил, между тем, Чоррун, снова взявшись за нож, — я не шаман, но знаю, что Духа Болота тревожит, что вы ходите по его угодьям. Возможно, поэтому он и явился в наш мир после стольких лет. — Я ничего не могу с этим сделать, — сказала Соня, разводя руками. Неожиданно для самой себя она ощутила слабый укол вины. Она-то, может, и считает всех этих духов не более, чем древними сказками, но Чоррун, похоже, искренне верит в это. И искренне по этому поводу переживает. — Не мне это решать. Даже если я сама не буду ездить с ними… — Я знаю, — прервал ее Чоррун, откладывая очередной колышек в сторону, — Максим Леонидович — хороший человек, но упрямый… Его не отговорить. Но я не о нем сейчас, тукаам. Соня, насторожившись, на всякий случай кивнула, не очень понимая, куда он клонит. — Духи требуют к себе уважения, — продолжал Чоррун. — Если мы вынуждены потревожить их, мы обычно задабриваем их, чтобы не вызвать их гнева. — Приносите жертву? — догадалась Соня, несколько озадаченная таким поворотом. — Подношение, — с улыбкой поправил старик, — когда охотник принимает пищу вне дома, он всегда благодарит духов того места, где остановился. Соня кивнула. Про этот обычай она тоже уже слышала. В прошлом году в Батагайке один из местных волонтеров, помогавших ученым с раскопками, все время раскладывал повсюду кусочки еды — то ломтик хлеба, то половинку печенья или кусок колбасы. Когда его спросили, зачем он это делает, он так и ответил — для духов оставляет. Мол, обязательно надо с ними поделиться, но оставлять их долю не на земле, а непременно на каком-то возвышающимся над ней элементе ландшафта — на камне или на корешке. — Понятно, — протянула Соня. — подношения… — Думаю, Дух Болота успокоится, если вы проявите к нему уважение, тукаам, — заключил Чоррун, полоснув ножом по пока необструганной палке и словно предоставляя Соне самой сделать правильный вывод из своего рассказа. Соня медленно наклонила голову, показывая, что приняла эту информацию к сведению.

***

Вертолет прилетел только через полтора часа, но… без японского коллеги. Зато с телеграммой от встречавшего его в Якутске переводчика — мол, обнаружились какие-то проблемы, вылет пришлось перенести. Ждите на следующей неделе. Максим, узнав об этом, конечно, не обрадовался. Даже обругал зачем-то Соню, хотя уж кто-кто, а она точно не имела к этому досадному недоразумению ни малейшего отношения. Впрочем, раздражение его длилось недолго — вечером он даже извинился, высказав оптимистичное предположение, что Танака подоспеет как раз к первой стоящей находке, которую они к этому времени непременно успеют обнаружить. Никто и не подозревал, что Максиму Кузнецову тем летом так и не суждено будет встретиться с безнадежно опоздавшим японцем… На следующий день Соню на болото не взяли — вездеход Копылов не дал, но согласился подбросить пару человек до болота и забрать на следующий день. На этот раз отправились Максим и Санька, прихватив кроме оборудования палатку и запас еды, а остальных оставили скучать в вагончике. Делать было особо нечего, да и в лагере Соня оставаться не любила по вполне понятным причинам. Да и Антон в последние дни совсем разнылся — ему тоже хотелось побродить по топи с крутой японской игрушкой, но пока почему-то Максим так ни разу его с собой и не взял. Слушать это было еще невыносимее, чем терпеть неуклюжие сальные шуточки Сергея и его приятеля, Игоря. Поэтому, едва группа отправилась в путь, Сонька, воспользовавшись случаем, малодушно сбежала. Она полдня бродила в окрестностях лагеря, не рискуя, впрочем, терять его из виду — заблудиться или наткнуться на дикого (и живого!) медведя ей совершенно не улыбалось. Хотя, если верить рассказам Михалыча, последние не слишком боялись людей и иногда даже подходили к лагерю — но, правда, только весной, в поисках чего-нибудь съедобного — в тундре в это время ловить особо нечего. Их даже пытались подкармливать объедками, но Копылов запретил. Каким бы мирным ни казался дикий зверь, приучать его к дармовым харчам не стоит. Потом не отвяжешься, а что может взбрести мишке в голову — один бог знает. Да и то. Ближе к обеду Соня вернулась. Еще издалека она почувствовала резкий запах краски — в чистом воздухе дикой земли все чуждые ей ароматы ощущались особенно остро. Когда же она подошла к вагончику, то застала удивительную по своей сути картину: геологи не иначе как решили сделать соседям неожиданный подарок, перекрасив их бытовку. Занимались этим неожиданно притихшие Игорь и Сергей. — Это что еще за неожиданный приступ альтруизма? — хмурясь, спросила она у Пашки, который, сидя в сторонке, с умиротворенным видом наблюдал за работой геологов. Вероятно, это представление и ему доставляло немалое удовольствие, хотя Соня не помнила, чтобы и у Пашки с этой неразлучной парочкой возникали какие-то конфликты. Неподалеку бродил, строго поглядывая на парней, еще один их коллега — вечно мрачный и неразговорчивый Евгений Дмитрич, местный врач и неофициальный зам Копылова. — Исправительные работы, — пояснил Пашка, заставив Соню удивленно поднять брови. — Эти двое вчера вечером нажрались, как свиньи, взяли ружья и пошли в тундру. Евражек** стрелять. Но Копылов их быстренько выловил да и надавал по ушам. Теперь вот — красят. Соня рассеянно качнула головой. Она вроде как слышала ночью какую-то непонятную возню, но так сильно хотела спать, что разбираться в этом не стала. — А где взяли? — из праздного любопытства спросила она, хмуро наблюдая за тем, как Игорь кривым валиком размазывает зеленую, уже свернувшуюся комками краску по обшарпанной стенке вагончика. Кажется, смысл этого действия заключался не сколько в самом «косметическом ремонте», сколько в причинении особых страданий проштрафившимся приятелям. Ничего, им полезно — если труд из обезьяны когда-то сделал человека, то, может, и этих двух придурков как-то, да облагородит. — Михалыч вчера привез, — отозвался Пашка, доставая из кармана пачку сигарет и свою «бесконечную» зажигалку — обычный пластиковый «крикет» желтого цвета, обмотанный у кремня куском синей изоленты. Пашка утверждал, что этой самой зажигалкой пользуется с первого курса, но ему особо никто не верил, подозревая, что он просто периодически покупает новую, заново ставя на ней изолентную метку. — Кто-то им из города передал через пилота. А, вот оно что. Действительно — вчера Михалыч как-то подозрительно долго трепался с пилотом, и вроде как забирал из салона вертолета какую-то коробку. Интересно, сам он тоже с ними пил?.. Хотя нет, вряд ли — с утра Соня его видела, и он был бодр, как огурец. Тем не менее, эта новость все-таки подпортила ей настроение — Сергей и Игорь и трезвые-то не отличались изяществом манер. А тут еще и выясняется, что кто-то подгоняет им алкоголь из города. Пьяные они, вероятно, и вовсе становятся опасны. Хотя бы для евражек. А ведь могли бы по синьке и пойти искать любви и ласки в палеонтологический вагончик… Повезло им с соседями, ничего не скажешь… Но хорошо, что Копылов их наказал — может, теперь присмиреют хоть на пару дней. А провинившиеся геологи в эту минуту, воспользовавшись тем, что приглядывающий за ними Евгений Дмитрич отошел подальше, чтобы перекурить, устроили себе внеплановый перерыв, прекратив водить валиками по стене, и о чем-то шушукаясь. При этом они как-то подозрительно поглядывали в сторону Пашки и Соньки, и их взгляды ей категорически не понравились. Сергей, заметив, что она тоже на них смотрит, нагло подмигнул и шепнул что-то товарищу на ухо. Оба загоготали, а Соня еще больше сдвинула брови. — Эй, дармоеды! — неожиданно гаркнул со своего места Евгений Дмитриевич, — а ну, не филонить! Не справитесь — в следующий раз будете сортир чистить! — Да, да, — уныло отозвался Сергей, снова хватаясь за инструмент, — сейчас, дядь Жень… Но смотрел при этом он на Соню, да так, что та невольно поежилась, словно ощутив себя на месте несчастного евражки под дулом болтающегося в пьяных лапах ружья…

***

— Что-то нам в этом году не везет, — проговорил Пашка, когда еще через два дня они, наконец, выбрались в топь полным составом. Максим и Санька тогда вернулись в лагерь только чтобы переночевать — а утром уже собрали всех, чтобы идти вместе. Но и это не помогло. Несмотря на то, что японцы действительно не пожалели денег на оборудование, толку от их «игрушек» было мало — как известно, труднее всего искать черную кошку в темной комнате, если ее там нет. Даже на месте прошлогодней находки было глухо — то, что группа Максима не успела забрать и вывезти, поглотила разбухшая от осенних непогод трясина. Болото точно прятало от них свои сокровища. Кто-то даже пошутил, что, мол, и правда, видно, разозлили они местных духов. Вот те и издеваются теперь над незадачливыми гостями. — Типун тебе на язык, — мрачно проговорил Максим. Его настроение ухудшалось с каждым днем, что, впрочем, не удивительно — грант-то он получил, но для отчета по нему было бы неплохо все-таки что-нибудь выкопать. А если все будет зря, больше денег на разработку этого района ему никто не даст. Как бы ему ни хотелось бы верить в своего загадочного древнего хищника, как бы ни был он убедителен в своих попытках доказать всем, что он существует — без материальных подтверждений его слова немногого стоят. — А вы уверены, что надо искать именно здесь? — спросил Антон, за прошедшие дни попривыкший к полевому быту и потому заметно осмелевший. — Уверен, — буркнул Максим, — просто ищем плохо. Надо разделиться, чтобы охватить бОльшую площадь. И идти на несколько дней, чтобы не тратить время на дорогу. — Может, еще и ночью искать? — недовольно проворчал Антон. Максим бросил в его сторону откровенно раздраженный взгляд. — Хорошая идея, стажер, — ехидно проговорил он. — Учту, если совсем тухло будет. Антон заметно сник, но Соня видела, как растет и его недовольство. Понятное дело — неприятно, когда первая же твоя экспедиция заканчивается полным провалом. Он парень умный, только вот отчаянно не понимает, отчего так Максима тянет в это треклятое болото — за время, которые они тут потеряли, можно было прочесать километров десять вдоль русла. И почти наверняка что-нибудь найти. В конце концов, решили по-быстрому перекусить и двинуть обратно, к вездеходу. В своих бесплодных поисках группа успела отойти километра на три от оставленной у края болота машины. По топкому грунту путь назад займет около часа, а время уже позднее. Сегодня, похоже, им все равно ничего не светит. Выбрали место, где потверже, вытащили термосы с чаем и незатейливый сухой паек — хлеб, сыр, банку сгущенки и пакет с поломавшимся печеньем. А, когда все расселись, Пашка неожиданно извлек из рюкзака плитку горького шоколада. — Приберег бы для подходящего случая, — хмуро проговорил Максим, мрачно наблюдая, как парень небрежно срывает с шоколада бумажную обертку. — А, у меня еще есть, — беззаботно отмахнулся Пашка, — матушка мне их целую коробку с собой завернула. Только я горький шоколад не люблю, а то уже слопал бы все. Он насмешливо подмигнул Соньке, протягивая ей криво отломленный от плитки кусок. Шоколад божественно пах… шоколадом. Дорогим, хорошим — Соня на свою зарплату лаборанта на кафедре себе такой позволить не могла. Но Пашкина мама не поскупилась на лакомство для единственного сына, жаль только с сортом не угадала. Однако, уже собираясь отправить кусочек в рот, Соня вдруг спохватилась, вспомнив о своем недавнем разговоре со стариком Чорруном в становище. Кажется, тогда он пытался дать ей кое-какой совет, рассказывая о Иччи Бадараане и о подношениях для духов. Довольно странная, надо сказать, рекомендация, но… Немного поколебавшись, Соня разломила кусок шоколада пополам, прибавила к этому половину протянутого Антоном бутерброда, и, отойдя немного в сторону, уложила свое «подношение» аккуратной стопочкой на торчащую из земли коряжку. Когда она вернулась на свое место, пораженные ее поведением коллеги молча уставились на нее с почти одинаковым выражением лиц. Наверное, со стороны этот «обряд» выглядел как-то глупо и непонятно, но Соня даже не смутилась, стойко выдержав и повисшее молчание, и полные недоумения взгляды. — Ты чего это? — осторожно спросил Саня, когда она, как ни в чем ни бывало, подняла свою кружку, чтобы запить оставшийся шоколад. Соня прикрыла глаза, наслаждаясь остатками своего ломтика, разделенного «с духами». Тая на языке, он вызывал настоящий гастрономический экстаз — Пашина матушка, видно, знала толк в сладостях, в отличие от своего отпрыска. — Я принесла жертву, — с некоторым пафосом ответила Соня, запивая шоколад чаем и не обращая внимания на ехидные смешки.

***

Че’Ктаар дождался, пока уманы уйдут, и, только когда их фигурки поглотил поднимавшийся над топью вечерний туман, покинул свое укрытие у ствола погибшего много лет назад дерева. Мягкая, влажная почва еще не проглотила следы, неровной цепочкой тянущиеся к краю болота, туда, где стояла громоздкая и уродливая уманская машина. Че'Ктаар замер, вдыхая хорошо знакомый запах, медленно таящий в воздухе. Они еще вернутся. Они что-то ищут здесь, но он пока не понял, что именно, хотя старался прислушиваться к их разговорам. Ищут что-то под землей, ищут в трясине, бродят здесь целыми днями… Это, мягко говоря, озадачивало. И порядком действовало на нервы — несмотря на то, что Че’Ктаара трудно было назвать неосмотрительным или неосторожным, ему было все труднее избегать этих назойливых и чересчур любопытных существ. Впрочем, принципиально против уманов, которые не могли стать его добычей, Че’Ктаар ничего не имел, и, пожалуй, успел даже проникнуться к ним своеобразной симпатией за то время, что провел здесь. В холодных землях уманы живут иначе, совсем не так, как в тех тесных грязных муравейниках, которые они называют городами, и Че’Ктаар находил это явление крайне любопытным. Их быт в чем-то напоминал жизнь его собственного народа — они тоже по-своему чтили таинство Охоты, хоть для них это и был скорее вопрос выживания, а не чести. Они были ловкими и внимательными, осторожными и умелыми. Поговаривали, будто в давние времена, когда сами холодные земли были местом для охоты, а не для наказаний, все уманы жили именно так, но прогресс испортил их, сделал слабыми и неприспособленными к смене условий. Как вот этих вот, что ходят по болоту. Они явно не из местных — неуклюжие, шумные, да и говорят на другом языке. Че’Ктаар в основном старался держаться от них подальше, чтобы не провоцировать себя на нарушение правил своего наказания, главным из которых было не трогать уманов, если они не решат на него напасть. Но что делать, если они сами сюда лезут, так и норовя нарваться на неприятности в его лице? Уже несколько раз они натыкались на его добычу, но на свое счастье оказались достаточно сообразительными, чтобы не трогать чужое. В правилах о таких случаях ничего не говорилось, но Че’Ктаар не был уверен, стоит ли убивать их в случае, если они попытаются забрать то, что принадлежит ему. С одной стороны, это не могло быть расценено, как нападение, но, с другой, раздражало безумно. Но, тем не менее, он не смог удержаться, чтобы не понаблюдать за ними. Не столько из любопытства, сколько от смертельной скуки, которая была теперь его главным врагом, куда более опасным, чем местные звери и жуткий холод длинной ночи. Он провел в этих землях почти полный солнечный цикл этой планеты, и, если бы не развлекал себя этим несерьезным исследованием нравов и повадок уманов, то, наверное, сошел бы с ума. Возможно, именно на это и рассчитывали Старейшины, отправляя его сюда. Ссылка в холодные земли — это наказание для разума, а не для тела. Он долго наблюдал за местными, теми, что жили на берегу реки и разводили рогатых зверей. Даже немного научился понимать их языки — и тот, на котором говорили в становище, и тот, которым пользовались искатели ресурсов, что жили выше по течению. Это, впрочем, было не так уж и трудно — уманские языки примитивны. Иногда, во время длинной ночи, когда непроглядная бесконечная тьма и беснующиеся снежные бури скрывали следы надежнее любого камуфляжа, он подолгу задерживался около их поселения, подслушивая разговоры. Благодаря им Че’Ктаар выяснил довольно удивительную вещь — уманы знали о нем. Или, по крайней мере, о его народе — он ведь был далеко не первым, кто был изгнан сюда. Их называли духами, призраками, к ним относились с опаской и уважением. Это откровенно развеселило Че’Ктаара. А вот другие уманы, те, что бурили землю, и что искали что-то в болоте, в духов не верили. Они как раз в основном из городских, за исключением своего лидера. И странно было слышать из их уст упоминание об одном из местных ритуалов. Че’Ктаар обратился к записи, отыскав нужное место и заново прокрутил его. «Я принесла жертву». Это сказала маленькая самочка, та, что из-за его собственной неосторожности почти заметила его в перелеске. И, действительно, оставила ритуальное подношение духам местности — местные часто так делали, а, наблюдая за ними, и внимательный Че’Ктаар выяснил, что это значит. От скуки он порой проверял оставленные ими «дары», но никогда не трогал и ничего не брал, хотя формально уманы как раз для него это и делали, причисляя его к — ха! — своим примитивным божествам. Но Че’Ктаар равнодушно оставлял их подачки местному зверью. Но теперь в нем снова пробудилось любопытство. Он вернулся обратно, туда, где уманы принимали пищу, и отыскал «свое» подношение. Ничего необычного, если не считать куска странной субстанции, который лежал сверху. Че’Ктаар озадачено склонил голову. Прежде он здесь ничего подобного не видел. Это, очевидно, какая-то еда, но не мясо и не тот многоликий продукт, который уманы делают из перетертых зерен. Луч анализатора задумчиво скользнул по гладкой темной поверхности. В составе большое количество жиров и углеводов — почти две трети суточной нормы, незначительная доля протеинов… Весьма занятная штука — при маленьком весе содержит значительный запас энергетических веществ. Почти как рационные шарики, которые используются в дальних космических полетах. Только там основную часть составляет белок, а тут — жир и сахара. Интересно, правда, и то, что эта штука содержит и незначительное количество токсичных веществ. Однако он сам видел, как уманы ели ее без опаски… Правда, это не очень надежный критерий. Уманы склонны к саморазрушению — все это знают (возможно, даже сами уманы). Так что не удивительно, что они, помимо всего прочего, еще и жрут всякую ядовитую дрянь. Че’Ктаар и на этот раз не собирался «принимать дар», особенно после того, что показал анализатор. Хотя, возможно, эта странная уманская еда и заинтересовала бы некоторых ученых-аттури (да даже не некоторых, а вполне конкретных), но и в этом случае трогать ее было бессмысленно. Его ведь отправили сюда отбывать наказание, а не собирать образцы, и никакого специального оборудования для их хранения не выдали — только минимальный необходимый для выживания набор. Впрочем… рационные шарики плохо портятся и хранятся долго, возможно, и эта уманская штука переживет оставшуюся половину лунного цикла в его поясном кармане? У него был при себе контейнер из-под заживляющей мази, которую пришлось использовать в Длинную Ночь. Тогда было так холодно, что даже термосеть не спасла от острых клыков ледяной пурги, а Че’Ктаар в то время был еще слишком самонадеян, чтобы искать укрытие от непогоды. За что и поплатился серьезным обморожением, которое едва не стоило ему жизни. Он тогда еще думал, что будет просто верхом идиотизма погибнуть от такой ерунды… Че’Ктаар мотнул головой, отгоняя неприятное воспоминание, и достал контейнер, после чего поднял образец кончиками когтей и положил его внутрь. И мрачно усмехнулся под маской, подумав о том, что теперь он может уверенно называть себя уманским божеством, раз принял их жертву.