Тридцать один день октября

Очако просыпается из-за жуткой боли в животе. За окном еще не успел задребезжать рассвет, а Урарака с широко раскрытыми глазами обхватывает свое худое тельце, сгибает колени и вся становится меньше — маленький комок из сплошной боли. Зажмурившись, Очако открывает рот и тяжело дышит, пока на глазах не появляются первые слезинки. Но все уходит, прежде чем девушка успевает закричать. Она лежит, распластавшись на кровати, вытянув худое тельце, как струну. Из окна льется яркий, острый, словно полосующая тонкую кожу бритва, серебристый свет луны. Телефон показывает четыре часа утра и четыре минуты. Очако уснула всего час назад, всю ночь заучивая материал на завтра — с Айзавой-сенсеем либо так, либо сразу на отчисление, списать он все равно не даст, — но спать ей больше не хочется. Хочется есть. Голод такой мучительный, словно Очако голодала три дня подряд, даже не смея взглянуть на еду. Разве это нормальная реакция организма на вспышку боли? Какие заболевания ведут себя так? Очако привыкла экономить на всем, включая еду, составляла множество расчетов в своей голове и держалась за каждую монету — какие-нибудь экономические факультеты могли бы устроить за нее войну, но Урарака твердо решила стать героем. Пролежав пять минут без движения, глядя пустым невидящим взглядом в потолок, Очако все-таки поднимается с кровати, вздыхая и прикидывая в уме, сколько ей потребуется сэкономить на обедах в следующем месяце, чтобы покрыть то, что она съест сейчас. Голод слишком мучителен, чтобы можно было его перетерпеть, заставить себя пересилить. В холодильнике на кухне всегда лежит много диетических клубничных йогуртов, и в каком-то смысле они общие, хотя покупает их всегда только Яойрозу. Но девушка добрая, со всеми делится, постоянно пополняет холодильник этим «полезным десертом», и даже Каминари не успевает все съесть. А еще Момо просто жутко богатая. Очако отгоняет от себя эти ненужные мысли, чувствуя облегчение и искреннюю благодарность, когда проглатывает первую ложку первой упаковки. Вот только этим йогуртом не насытиться — Очако кладет в рот все больше и больше, но в желудке все равно пустота. Урарака берет второй. Третий. Когда Очако приходит в себя, вокруг нее раскиданы пустые упаковки из-под йогурта — пятнадцать штук. И голод. Очако кажется, будто она всего на несколько секунд прикрыла глаза, но когда открывает их, вокруг нее только мусор от еды: упаковки чипсов, печенья, пустые контейнеры. Холодильник пуст, некоторые полки в нем переломаны. Ящики опустошены. На общей кухне не осталось еды, но Очако понимает, что ей этого недостаточно. Голод такой, словно она не ела уже неделю. — Что же... это?.. — срывается с губ шепотом крик отчаяния. Очако опускается на колени, потому что дрожащие ноги уже не могут ее держать, и упирается лбом в дверцу пустого ледяного шкафа. «Как бы на моем месте поступил Деку-кун?» здесь не поможет. Глаза предательски щиплет, но нет времени на слезы — раздаются чужие шаги. Очако, повинуясь каким-то древним инстинктам, не вставая на ноги, скрылась в темноте — уползла. Уже утром Иида собрал всех в общей комнате, поставив вопрос о разгроме на кухне, но даже его громкий бас не смог в этот раз перебить весь шум и гвалт возмущенных голосов, не смолкавших, пока не пришел Айзава-сенсей и всех заткнул. Было принято решение: каждый день после шести вечера староста запирает холодильник на электрический замок. Вся еда, не требующая заморозки, хранится в комнатах студентов. Мнения по этому вопросу разделилось, еще долго длились споры, но сенсей поставил точку, и никакие возражения не принимаются. Очако молчала, большую часть времени не слушая разговоров, погруженная в свои мысли. Прошло столько времени, но ее сердце еще громко билось о ребра от адреналина, словно кто-то сейчас схватит ее за руку и всем скажет, что она натворила. Видел ли ее кто-то вчера? Но причина страха Очако не только в том, чтобы быть пойманной. Весь вечер после занятий она читала в интернете о различных заболеваниях, связанных с желудком, пищеварительной системой, но не смогла найти ничего подобного. Стоило, может, обратиться к врачу, но как сделать это, чтобы родители не узнали? Урараке не хочется их волновать, особенно если выяснится, что ничего серьезного у нее нет. Хотя как это, чем бы оно ни было, может быть несерьезно?.. В первый раз Очако просто не заметила пристального внимательного взгляда в свою сторону. Следующий день начался с очередного сборища в общей комнате. Снова перекрикивающие друг друга голоса, снова Иида в центре комнаты. — То есть, ты хочешь сказать, — медленно проговаривал Каминари, пытаясь одновременно осмыслить то, что говорит, — что кто-то посреди ночи выломал, черт возьми, дверь холодильника, съел немногочисленное из того, что было внутри, а затем рассвирепел и разгромил нашу кухню? И все это... бесшумно? — Просто какое-то чудовище, которое скоро перейдет на нас, — невесело посмеялся Серо, и Очако вздрогнула. Тсую-чан положила руку ей на плечо и сказала что-то успокаивающее — она решила, что подруга просто напугана. На самом деле это из ряда вон выходящее происшествие вселило смутный страх во всех. Токоями под взглядами почти всех присутствующих ведет себя, как обычно, стоя со сложенными на груди руками, и выглядит спокойным — или только хочет казаться таким. Как минимум одно подозрение промелькнуло почти у всех. Фумикаге отрицательно покачал головой. — Это не Тень, иначе я бы знал. — Токоями-кун не терял контроль над Тенью со второго курса, — заступился за друга Изуку. — К тому же, если бы это случилось, то она бы начала громить все вокруг, и это было бы очень шумно. Темная Тень также не заинтересована в еде. Тот, кого почти обвинили во всем, тоже присутствовал... прячась за спиной Мидории и смотря на всех из-за его плеча. Даже то, что Изуку и Фумикаге стояли на расстоянии друг от друга, ее не остановило, и комнату пересекла черная полоса. Такое было не в первый раз, и многие шутили над тем, что Тень выбрала себе нового хозяина, «изменив» Токоями, но сейчас всем было не до смеха. — Должен согласиться с Мидорией, — вмешался Иида, глава этого цирка, размахивая руками. — Напрасные обвинения одноклассников подрывают доверие в коллективе и командный дух! — И мы сейчас узнаем, кто или что это было, — добавила Яойрозу, разжимая кулак и демонстрируя классу ладонь, на которой лежала флешка. — Айзава-сенсей попросил установить меня портативную камеру на кухне на случай непредвиденных ситуаций. Прости, Иида-кун, но это была тайна для всех. — Давайте уже посмотрим запись! — перебил Каминари, в нетерпении поддавшись вперед. Теперь, когда можно найти виновного, его мучает любопытство. И еще, пожалуй, обида за свою еду и зудящее под кожей желание наказать всеобщего врага. Его поддержали. — Я этому уроду череп проломлю! — Каччан, н-не надо так... Очако показалось, что ее сердце остановилось. Что теперь с ней будет? Очако просто не может контролировать этот зверский голод, который после очередной вспышки боли стал еще сильнее. И ясно сразу, что врачи тут не смогут помочь. Боже, в ту же секунду, когда на видеозаписи появится ее лицо, настанет конец всем ее мечтам, амбициям, и на пути можно поставить жирный, уродливый крест. Потому что она не сможет объяснить того, чего сама не понимает. Сначала видно лишь пустую кухню в зеленоватых оттенках, пока Бакуго со злостью давил на кнопку перемотки, словно желая вдавить ее внутрь и раскрошить пульт в руке. С каждой новой промотанной минутой Очако чувствовала, как умирает, но ничем не могла остановить процесс. В какое-то мгновение она вся дернулась — тело рвалось хоть что-то сделать, остановить, черт возьми, эту казнь! — но неожиданно ее остановила чужая крепкая рука, схватившая за ладонь и не давшая что-либо предпринять. В эту же секунду Каминари остановил Бакуго, чтобы тот перестал перематывать. Казалось, дыхание остановилось у всех. На экране что-то мелькнуло. Что-то...полностью черное. Занимающее собой половину пространства. — Что за... Существо, напоминающее собой больше сгусток тьмы, чем что-то живое, не имеющие ни одной конечности, глаза или рта. Вообще ничего — сплошная черная бесформенность. Лапа с длинными когтями появилась словно бы из ниоткуда и с легкостью устранила преграду, ограждающую ее от еды, мимолетным движением снеся дверцу холодильника куда-то в сторону. Видеозапись со звуком. Должен раздаться ужасный грохот, но все бесшумно, как и говорил Каминари. Шум бы всех разбудил. Затем видеозапись показала, как чудовище даже не ело, а как будто заглатывало в себя еду. На это сложно смотреть. — Черт возьми, что это такое?! — первым вскричал Минета, до того лишь всхлипывающий от страха. — Новый вид Ному в общежитии?! Он скоро сожрет нас всех! Ному... Господи. То, что Очако увидела на экране, выходило за всякие рамки разумного, и девушка не заметила, как с силой сжала ладонь, что не отпускала все это время, все еще не зная, кому она принадлежит. Неужели Очако — этот уродливый монстр? Но ведь это не так! Пусть Урарака и потеряла контроль над собой вчера, но она была там, в своем теле, и с руками, ногами, лицом и всем остальным ничего не происходило — они были нормальными, человеческими. Ее руки, ее ноги, ее лицо! Но что же тогда... запечатлела скрытая камера? Яойрозу с заметно дрожащими руками вытащила флешку. Экран погас. Бакуго все-таки вдавил какую-то кнопку в пульт, но никому уже не было дело до сломанной техники. Катсуки не выглядел испугавшимся, скорее наоборот — слишком сосредоточенным. Словно продумывает план охоты на неизвестную тварь. Очако ощутила тошноту, как после превышения лимита времени использования причуды. — Надо... Надо показать это учителям, — взяв себя в руки, решила Момо. — Они решат, что делать дальше, и обеспечат студентов надлежащей безопасностью. У Урараки рука стала горячей и покрылась потом. Очако наконец-то опустила взгляд сначала на переплетенные пальцы, а затем подняла вверх, на того, кого так долго мучила. Аояма должен был быть напуган не меньше остальных или даже больше, но он улыбается так, словно ничего не происходит. И смотрит. В душу заглядывает. Очако снова чувствует себя первокурсницей, которая отпустила перила на экзамене и чуть не исчезла в черной дыре, потому что Аояма сказал, что она влюблена. Он знал об этом тогда. Возможно, он знает обо всем сейчас. Аояма подмигивает сконфуженной девушке, его пальцы мягко выскальзывают из захвата, и он уходит. Очако чувствует, как все ее органы поднимаются по горлу, и прямо сейчас она все их вырвет. Прошло только утро воскресенья. Урарака упала на кровать, перевернулась на спину и уставилась в потолок, который при свете дня может полностью разглядеть. Так она пролежала несколько часов, слушая свое дыхание. Могла бы пролежать весь день, но ее поднял запах. Что-то... чарующее. И оно приближается. Медленным, неспешным шагом подходит к двери. На пороге Очако врезается лицом в тканевую рубашку. От Аоямы пахнет духами, и этот запах кажется резким, неприятным — девушка отстраняется. То, что ее привлекло, лежит в пакете, который он принес с собой. Новоприобретенные неправильные инстинкты борются с ужасом от осознания, что он пришел ее разоблачить. Заставить во всем сознаться. — Доброе утро, — парень проходит — Очако не загораживает ему проход — и закрывает за собой дверь. — Я просто подумал, что ты наверняка не наелась вчера моим сыром. Как насчет завтрака? — Ты... — Урарака удивленно смотрит на Аояму, не в силах не вымолвить ни слова. Не в силах понять, что происходит. Голод снова туманит разум. Пакет падает на пол. Очако опускается на колени и достает оттуда мясо. Сырое. Ломтиками. — Не ешь сразу все! — картинно возмущается Аояма, опускаясь рядом, отбирая у Урараки то, что она сгребла пальцами, не обращая внимания на свежую, стекающую по коже кровь. Рассудок совсем покинул девушку, но Очако успевает решить для себя, пока Аояма приподнимает ее подбородок и заносит первый кусочек над ртом — наверное, он не человек. Но и не монстр. Когда первая капля крови падает на ее губы, Урарака уже ни о чем не может думать. — Даже завидую немного... Первый кусочек всегда самый вкусный. Просто попробуй. И он оказался прав. Скоро мяса совсем не осталось. Голода больше нет. Очако насытилась, и как бы отвратительна ни была эта мысль, ей приятно и хорошо до дрожи. Словно кошмар остался позади. Но... — Они забудут, — как будто чувствуя ее страхи, прервал молчание Аояма. — Все они. Потеряют какой-то отрезок времени из памяти. И о Момо, — Юга бросил странный, нечитаемый взгляд на капли крови, неизбежно оставшиеся после «трапезы», — тоже. Он положил флешку, которую Яойрозу должна была отнести учителям, перед Очако. Урарака в полной мере ощутила сильный, быстрый стук своего сердца, который оказался ей незнаком. Словно этот орган у нее вырезали и заменили на что-то новое. Недостижимое. — Кто же ты? — не выдержала Очако, смотря прямо в глаза Аоямы, больше не пытаясь избежать его взгляда. Он улыбался все время, словно улыбка не могла сойти с его лица, но при этом она абсолютна искренна. Это пугает. — Друг, — простой ответ. — А... я? — уже тише. Осознание того, что она наделала — поступок, который не сравнить с воровством чужой еды или разгромом комнаты, — приходило медленно, осторожно. Но где же раскаяние? Ничего. Пустота. Даже понимая, насколько это отвратительно, Очако не удалось заставить себя почувствовать хоть что-нибудь. Дело не только в сердце, в теле или в чем-то другом. Урарака Очако родилась заново. А та, старая, умерла от голода и боли, которых не смогла выдержать. Аояма хмыкнул. — Просто человек с вынужденной определенной диетой, — сказал он после некоторого молчания, с характерным причмокиванием облизывая кровь с пальцев.