Паутина, тыквы, две катаны

Питер снова падает. Не помогают ни паучье чутье, ни суперреакция, ни то, что он отчаянно цепляется паутиной за рушащиеся стены. Горячий асфальт бьет по спине, отголоски взрыва — по голове, а обломок бетона придавливает руку. Суперсила тоже куда-то девается, как будто ее снесло взрывом: он не может даже выдернуть руку, несмотря на бесчисленные попытки. — Паучка придавило камешком? — раздается откуда-то сочувственный голос Дэдпула, а за ним — лязг вынимаемой из ножен катаны. Питер почему-то задумывается, Беа это или Артур. — Ну-у, Пити, ты ведь знаешь, как это делается. Сейчас будет немножко больно! Паркер хочет сказать, что это не выход, что у него нет такой регенерации, что Уэйд мог бы просто поднять обломок — или хотя бы попробовать — но когда он открывает рот, из него не вырывается ни звука, словно он рыба, выброшенная на берег, а не паук. Катана вонзается чуть ниже локтя, вспарывая кожу и ломая кость. Руку заливает кровь, горячая и неостановимая, и Питер наконец просыпается, чувствуя невыносимое облегчение от того, что это просто очередной кошмар. И заодно — что на руке все еще лежит что-то тяжелое и, кажется, мокрое. И сопит. В темноте видно плохо — он старается не быть жадным, но в комплекте с паучьим чутьем могло бы и идти паучье зрение, если такое, конечно, есть, Питер не совсем уверен — так что он осторожно трогает то, что там лежит, свободной рукой. И судя по тому, что он там нащупывает, это что-то может быть только одним: скрючившимся возле края кровати спящим Уилсоном, у которого, вдобавок, во сне текут слюни. Паркер душит на корню первый порыв выдернуть руку, потому что она, во-первых, уже прилично затекла и это сложно, а во-вторых... Во-вторых, он за все эти несколько дней, которые Уэйд торчит с ним почти безвылазно, ни разу не видел, чтобы он вообще спал. Они никогда не говорили об этом — и вряд ли будут, потому что наверняка все, что он получит, это пара шуточек и предложение совместного сна — но Питер подозревает у Уэйда серьезные проблемы со сном. Хотя, конечно, на фоне всего остального вряд ли они уж так значительны. Поэтому он просто аккуратно возвращает уилсоновскую челюсть на место и делает вид, что спит. Он никогда бы не подумал, что признает это — и он никогда-никогда не скажет это вслух, потому что последствия будут просто катастрофическими — но Уэйду Уилсону можно слюнявить его руки сколько угодно.