Пожалуйста, обещай, что будешь ненавидеть меня...

***

      Человеку свойственно искать и находить любовь, ему свойственно межличностное уединение. Любовь — единственное разумное в человеке, но и это мы умудряемся испортить. Не зря Лев Толстой предостерегал: «Любовь эта, в которой только и есть жизнь, проявляется в душе человека, как чуть заметный, нежный росток среди похожих на неё грубых ростков сорных трав, различных похотей человека, которые мы называем любовью. Сначала людям и самому человеку кажется, что этот росток, — тот, из которого должно вырастать то дерево, в котором будут укрываться птицы, — и все другие ростки все одно и то же. Люди даже предпочитают сначала ростки сорных трав, которые растут быстрее, и единственный росток жизни глохнет и замирает; но еще хуже то, что еще чаще бывает: люди слышали, что в числе этих ростков есть один настоящий, жизненный, называемый любовью, и они вместо него, топча его, начинают воспитывать другой росток сорной травы, называя его любовью. Но что еще хуже: люди грубыми руками ухватывают самый росток и кричат: «вот он, мы нашли его, мы теперь знаем его, возрастим его. Любовь! Любовь! высшее чувство, вот оно!», и люди начинают пересаживать его, исправлять его и захватывают, заминают его так, что росток умирает, не расцветши, и те же или другие люди говорят: все это вздор, пустяки, сентиментальность. Росток любви, при проявлении своем нежный, не терпящий прикосновения, могущественен только при своем разросте. Все, что будут делать над ним люди, только хуже для него. Ему нужно одного, — того, чтобы ничто не скрывало от него солнца разума, которое одно возращает его». Но это лишь отголоски прошлого. Сейчас люди не «хватают эти ростки» любви, они даже не обращают на них внимание. Точнее, страются изо всех сил не замечать этого, игнорировать свою привязанность к другим. Люди бояться любить, ведь любовь — чувство, которое должно быть взаимным. Мы словно даем обоюдное согласие, молча, своими действиями, эмоциями, взглядами. Татуировками. Да, именно, человечество эволюционировало — теперь любить стало сложнее, ведь как только ты чувствуешь симпатию, на твоем теле, будто клеймо принадлежности, появляется рисунок чужого человека, и ты бессилен перед ним. Остается лишь ждать, будет ли он сиять ярче или останется бледным, а затем и вовсе исчезнет? Это шанс на миллион, если у людей будут парные татуировки, и этот самый шанс нужно хватать обеими руками и не выпускать никогда. У меня никогда не было чужой татуировки, такой, чтобы она начинала мерцать. Все мои симпатии были бледные и исчезали, только стоило мне переключиться на кого-то ещё. Этот день предвещал быть самым обычным. Я проснулась от голоса мамы, зевая и не желая идти в школу, но всё равно вставала и шла собираться. В зеркале я постоянно засматривалась на свою лодыжку: маленькая волчья морда с клыками украшала её. Я обожала свою татуировку. На животе была едва различимая роза, которая стала для меня привычной за этот месяц. Я боялась, что татуировка почернеет, но она продолжала быть бледной, что меня определенно радовало, ведь я не любила человека, носящего розу с тремя шипами. Влетев в класс незадолго до звонка, я бросила свой рюкзак на последнюю парту, рядом с подругой, которая уже была в школе, и вытащила пенал с тетрадкой, отмечая, что кабинет был относительно пуст. На десятом году обучения люди не спешили в храм знаний, а наоборот — всячески спали: кто-то за партой, а кто-то дома в кроватке. Джувия сейчас относилась к первому типу, как и я, устроившаяся рядом. — Как там твой «Мистер три шипа?» — промычала она, головой ещё сильнее утыкаясь в парту. — Он не мой. Нормально, я не видела его уже неделю. Мы молчали. Каждый, наверное, думал о своем. Пока Джувия преспокойно спала на парте, я размышляла, написать ли мне Локи — владельцу розы с тремя шипами. Мы с ним никогда не встречались, никогда не любили друг друга, никогда не дорожили, но все равно мы были вместе, как ни крути. У меня вдруг появилась его татуировка на животе — едва различимая, совершенно не заметная окружающим, отметина. Спустя некоторое время я узнала, что Тетчера судьба наградила серым волком на предплечье, — совершенно случайно увидела в спортивном зале. Свою татуировку я узнаю из тысячи других, пусть даже похожих. Вот только наличие татушки еще означает, что к оппоненту ты будешь чувствовать влечение, ты хочешь его всегда и везде. Моя тату была словно тенью, поэтому я подавляла это легко, но вот у Локи она была намного темнее и четче — ему сложнее. Это я так медленно пришла к выводу, почему иногда мы с ним спим. Потому что я хочу. Потому что мне нравится. Потому что я сердобольная и помогаю изнывающему человеку. Ну или потому что я хочу отомстить человеку, которого ненавижу. Нацу Драгнил был сущим кошмаром. Нахальный, беспринципный, напыщенный, бесчувственный моральный урод. Без малого Нацу учится в моем классе. С детства мы терпеть друг друга не можем, так уж зародилось, и большее, о чем я мечтала в жизни — никогда не увидеть его дракона на своем теле. Злая драконья морда может быть идентификационной татуировкой только у такой сволочи, как он. Понятия не имею, причем здесь бедный дракоша, но слишком сильно я ненавижу его обладателя, чтобы придираться к каждой мелочи. Будем приличными людьми, вспомнишь лучик — вот и солнце. Драгнил вальяжной походкой царя (ага, тоже мне, правитель нашелся) прошествовал мимо смердов на свою святую последнюю парту прямо сбоку от меня. И ничего, что после звонка на урок уже минут двадцать прошло. Кобелина. — Эй, Люси, — издевательски протянул он мое имя. Я даже догадываюсь, что за этим последует, — как там твой Локи? Отодрал тебя на выходных? — Дерут тебя на твоих вечеринках, давно замечала, что ты на голубого похож, это для тебя больная тема. Для тебя и твоего зада, если быть точной, — парирую я, ни капельки не растерявшись. Еще чего, может еще заплакать и убежать слезки в туалет вытирать? Не в моих правилах. — Чего ты сказала, кукла? — он вскочил с места и приблизился ко мне. Чтобы не пасовать, я тоже встала и скрестила руки на груди, — Если я тебя не трахаю, это значит, что ты не интересна мне, Хартфилия. Не понимаю, как тебя вообще можно любить, ты -ничтожество. А вот это было сильно грубо. Настолько сильно, что я уже и не соображала, что делаю, а просто кинулась в драку. Я ношу татуировку волка с клыками. Волк — хищник, волк кровожаден, и я должна защищать его честь, я должна поддерживать его во что бы то ни стало. Я укусила Драгнила за руку и вдарила в живот ногой, но Нацу — здоровый розоволосый парень, под два метра с огромными накаченными мышцами — вряд ли почувствовал сильную боль. Только лишь схватил меня за светлые волосы и начал тянуть голову назад, будто собирался или свернуть мне шею, или поцеловать ее. Класс вдруг неожиданно затих, но не чтобы посмотреть на нас. — ХАРТФИЛИЯ, ДРАГНИЛ, ЭТО ЧТО ЗА ДРАКИ?! — взвизгнула наша классная, — а ну-ка быстро разойдитесь! После уроков придете отбывать наказание! Вот черт. Влипла.

***

День, казалось, тянулся бесконечно. С Драгнилом я больше не разговаривала, но наказание отбывать с ним мне все же придется — классная была непреклонна и после уроков заставила нас вымыть ее лаборанскую. А так как не мыли ее, часом, лет пять как минимум, то работы было ого-го как много. Чертов придурок. Это все из-за него, отродье ада, кусок дерьма, ненавижу, ненавижу! — Ладно, ничтожная, ты мой, а я на стуле посижу, это все-таки ты виновата, — нагло сказал розоволосый и уселся на стул, сверкая зелеными глазищами, когда классуха оставила нас наедине и ушла домой. — Я тут уборщицей не нанималась, так что помою только половину, а ты — тряпку в зубы и вперед, — хмыкнула я и залезла на стул, чтобы протереть верхние полки. Нацу с места не двинулся, только уткнулся в телефон. Ну и плевать на него, как-нибудь перетерплю его общество и свалю домой. Спустя полчаса протирания полок и ерзанья туда-сюда на стуле, я наконец закончила мыть верх и развернулась лицом к лаборанской, чтобы слезть со стула, как наткнулась на изучающий взгляд Драгнила, направленный на меня. — А зад у тебя ничего, ничтожная. Я фыркнула и слезла со стула, наклонившись к нему и прошептав на ухо: — Так меня же нельзя любить, я ведь ничтожная. Что же ты смотришь на мой зад? — А мне нравится, ясно? Ты ничего не стоишь, — прошептал Драгнил и неожиданно одним рывком руки усадил к себе на колени. Наши лица находились на расстоянии пары миллиметров, и я успела рассмотреть его буквально досконально — над правой бровью у него была едва заметная полоска шрама, глаза были не чисто зеленые, но с коричневой крапинкой, скулы были острые, мужественные, легкая щетина, волевой подбородок. Впервые в жизни я подумала, что Нацу Драгнил красивый, черт возьми. Не знаю, что сейчас происходит, ведь раньше такого никогда не было, но Нацу всматривался в мое лицо точно также, как и я в его. Изучающе. Задумчиво. Приценивающе. Вдруг я поняла, что это уже слишком — кажется, мои попытки показать ему, кто здесь мамочка, пошли черт знает как, если я сижу на его коленях и он сжимает мою ягодицу своей крепкой ладонью. Я будто отошла от оцепенения, выскочила из его объятий и бросила: — Сам домоешь, я свою часть сделала.

***

Весь день я думала, что это такое было в классной лаборанской, но в конце концов плюнула на все и решила, что просто заигралась. Пока вдруг вечером не стала принимать душ. И не увидела на животе вместо привычного очертания розы с тремя шипами новую татуировку. Татуировку огнедышащего дракона