Сеульский синдром

      «Почти все волонтеры — студенты психологического факультета, пользующиеся возможностью накопить баллы за внеучебную деятельность», — так мне вкратце представили других посетителей центра до личной встречи с ними.       Также туда приходят и те, кто смог справиться с проблемой, но это редкий случай человека, нашедшего смысл жить. Здесь находят обычно лишь покой, закрываясь в коконе своих страхов.       Честно говоря, направляясь на субботнюю встречу, испытываю небывалое волнение. Ни одно ограбление, даже самое сложное, не сравнится с тем, что в этот раз я ответственен не за деньги и успешную миссию, как звено команды, а за моральное состояние человека. Только я. Никакой поддержки.       В работе всё было четко: изучены люди, время, техника, учтены все детали. А здесь — одно неверное движение или слово — и полная неизвестность, как отреагирует человек. Слишком много исходов.       Главная задача волонтёров — создать пациентам непринужденную атмосферу, чтобы те почувствовали — мир не настолько опасен, насколько те привыкли считать. Однако, постояльцев этого места трудно обмануть подобным милым отношением. Познав плохое — всегда к нему готовишься где-то в душе.       Сейчас же я думаю, что мне очень страшно, потому что, подходя к трёхэтажному зданию, вижу, как юные студенты общаются между собой в ожидании пациентов. Чувствую себя лишним. Но мне грех жаловаться, ведь люди, пока остающиеся в стенах Центра, ощущают себя ещё более чужими этому миру. Не люблю притягивать к себе лишние взгляды, предпочитая оставаться в тени, но тут я — новое лицо, и это неизбежно.       — Это — Шин Хосок, он наш новый волонтёр, будет присматривать за Хёнвоном.       Одна из девушек заметно скривилась, осматривая меня. Либо была с ним ранее, либо — хотела бы быть. Из вежливости кланяюсь, несмотря на то, что все, кроме одного мужчины, приблизительно моего ровесника, младше. Сотрудница центра, взяв под локоть, уводит для разговора.       — Хёнвон не хочет идти. Может, вам познакомиться сейчас? Вдруг… — в разговоре со мной она уже не такая сдержанная, как в стенах их обители. Это та самая женщина, что приходила за ним на пляж.       — Куда мне идти? — это же хороший шанс, правильно?.. Кажется, у меня сердце разорвется от переживания встречи с ним. Но я дал себе столько обещаний, что правильнее будет умереть перед ним, чем остановиться здесь. Опять оставить его страдать.       Соберись, Хосок.

***

      — Хёнвон? — очень тихо обращаюсь к парню, укутанному в одеяло чуть ли не с головой. Он лежит в позе эмбриона, очень маленький, несмотря на то, что выше меня. Глаза закрыты даже после моих слов. — Че Хёнвон? — решаюсь обратиться чуть громче, и тогда понимаю, что реакция есть — раздражение.       Он-таки заползает полностью в своё гнездо со словами: «Я не выйду сегодня, не хочу». Его голос хриплый и усталый. Каким он был раньше?.. У меня мурашки по коже, до мозга костей пробирает воспоминание о том, что обычный его голос мне был неизвестен — лишь крики и просьбы сорванным… Меня передёргивает, но всё-таки собираюсь с моральными силами.       Пока он ворочался, я понял, почему меня не было слышно — наушники. Музыка… какую, интересно, он любит?.. У нас не было времени на обычные разговоры, только о том, как я хочу взять его, о красоте крови на его теле, о вкусе искусанных губ…       Хочу узнать другого Хёнвона… Вне стен моего подвала. Того, кто прячется от мира в светлой комнате с одним окном и кремовыми занавесками. Этого щуплого парня, что держит книги на небольшом письменном столе, в несколько стопок. Там же стоит и кружка — обычная белая.       Точно. Это не то место, где стоит ожидать что-то яркое, хотя хотелось бы подарить ему что-то весёлое, например, чашку с канарейками.       Я кротко киваю сотруднице Центра, что всё равно попробую с ним поговорить, и лучше оставить нас наедине. В их понимании это опасно, однако, как я понял, эта женщина слишком прониклась к Че любовью и готова пойти на риск.       Прохожу тихо-тихо вперёд, аккуратно отодвигаю, приподнимая в воздух, стул и принимаюсь изучать книги, пока мой «подопечный» лежит под одеялом и не знает о том, что одного его так и не оставили.       Очень разное чтиво — от Энтони Бёрджесса до китайских сказок. Большинство из них явно читало не менее десяти человек — мятые страницы, пожелтевшая бумага, где-то крошки, очевидно, после любителя поесть за чтением, а порой и пятна чая или кофе.       Останавливаю выбор на Альбере Камю «Чума». Когда-то я пытался прочитать эту книгу, поскольку она входит в список, который моя семья считает важным для прочтения, чтобы быть достойным человеком. Однако, это произведение было явно не для пятнадцатилетнего юноши.       Сейчас же всё ощущается по-другому. Невольно задумываюсь: «Ведь сейчас мы, по сути, — такой же отделённый мир. Закрыть все двери и пустить убийственную болезнь — что будет? Они будут счастливы».       Сначала я читал внимательно, но потом поймал себя на мысли, что бессмысленно скольжу взглядом по одному и тому же абзацу, думая о том, что меня заметили и теперь изучают. Однако, я стараюсь не подавать виду, потому что боюсь спугнуть — пусть посмотрит, решит для себя, насколько я опасен.       В прошлом — дико опасен, но не теперь.       — Ты — моя новая нянька?.. — вынимает наушник. — Я… предпочитаю быть один, — пропадает взглядом в белоснежном пододеяльнике.       — Я тоже, — Че не ожидает такого ответа. Наверное, он привык к тому, что его тянут, когда так хочется, чтобы отпустили. — Люблю одиночество. Я — новый волонтёр, и хочу узнать, что такое совместное одиночество.       Впервые за долгое время я не вру. Так и легко, и волнительно на душе от понимания, что мне не стоит подстраиваться и быть тем, кем необходимо в той или иной ситуации. Никаких игр в людей — вот в чём отличие центра: здесь нет необходимости быть кем-то.       Пора бы и мне стать собой, ведь даже наше жестокое прошлое — это моя попытка быть тем, кем он бы хотел, чтобы я стал для него. Если бы мне были известны последствия такого актёрского перевоплощения…       Хёнвон хмурится и поправляет изрядно отросшую чёрную челку. Руки — кости, обтянутые кожей, бледной, потерявшей жизнь, сквозь неё видны голубые развилки вен и капилляров. Резинка кофты на запястье не даёт упасть рукаву и обнажить возможные следы попытки суицида. Хочу их увидеть — шрамы, что заставил его нанести себе.       Парень садится на кровати и безжизненно глядит в окно, где всё серое из-за смога, и неба не видно. Потом ещё минут пять так же смотрит на меня, пока я продолжаю читать, пытаясь действительно сосредоточиться на книге, чтобы не выдавать себя.       — Вечером, — тихо шепчет он, привлекая внимание.       — М?.. — отвлекаюсь и делаю не лучше моих предшественников — загибаю угол листа, на котором остановился, закрывая книгу.       — Вечером, — чуть громче повторяет Хёнвон, — отведи меня на пляж. С няньками можно…       — Хорошо. Ты не против, если я ещё почитаю? — киваю на книгу, а он переводит внимание на обложку и долго-долго рассматривает. У него определённо своё время. У них у всех в Центре.       Он вздыхает и кивает, укладываясь обратно, лицом оставаясь ко мне, ведь мало ли я решу двинуться с места. Че всовывает наушник и прикрывает наполовину глаза. Я же так и не решаюсь спросить, что он слушает, благодаря в душе за милость, что не прогнал.       Есть ощущение, что вечером что-то изменится, ведь не будет влияния этого места. Ах, если бы Хёнвон открылся мне так же легко, как двери в этот колумбарий для живых трупов, что не наполняется голосами даже после окончания похода, слышно лишь шорох обуви о кафель.       Я не знал ранее, что так тяжело быть рядом, не имея возможности помочь. Мне дурно вблизи от понимания своей беспомощности, но без него — страшно… Эгоизм?.. Страшно, что не попытаюсь исправить хоть чуть-чуть его состояние.

Его душевные шрамы важнее телесных, но я мечтаю их целовать, умоляя о прощении.