Сеульский синдром

      Хёнвон все так же прекрасен.       Сначала об этом думать страшно, потому что мне нельзя желать быть с Че, иначе опять причиню боль обоим. По-другому не выйдет, ведь первую неделю подсознание навязчиво рисует в моей голове картины прошлого. Даже того, чего не видел: просыпаюсь посреди ночи от кошмаров, где парень тонет в кровавой ванне.       Смотрю на руки парня — они связаны. Перевожу взгляд на губы — они без кожи. Костяшки пальцев сбиты в мясо. Это неправда — это моё воображение. Хёнвона иногда пугает то, как резко я хватаюсь за голову в своих галлюцинациях, но привыкает быстро, называя меня псевдоздоровым.       Что самое странное — не отталкивает.       Мы гуляем до моря каждый мой выходной, и спустя две недели я уже не могу игнорировать очертания его пухлых губ, изящные пальцы, тонкую шею и узкие плечи. Мерзко от себя.       Мне стоило бы относиться к нему, как к пострадавшему, но… Смесь всех чувств и эмоций, которые уже испытал с ним, и всё то, что додумал, живя до новой встречи, и ощутил сейчас, вызывает желание быть ближе, добиться расположения.       Я знаю, что нельзя…       Необходимо оставаться наблюдателем, пока не получу дозволение от него на действия и слова.       Че всегда одет в прямые джинсы, которые, по сути, на нём висят, и мешковатые кофты, толстовки, свитера. Его не волнует, что на дворе лето, будто парень всегда такой ледяной, что даже под палящим солнцем его невозможно отогреть.       Потому что он заморозил пути к своему сердцу, а душу я уже забрал. Откуда взяться теплу в пустом сосуде?..       Наступил сентябрь, и пляж стал не таким многолюдным, иногда мы проводим там весь день. Он почти никогда не говорит, не поворачивает даже голову в мою сторону. Я же молчу, потому что не хочу нарушать покой Хёнвона, но смотрю только на него или в книгу.       Однажды он ложится на песок спиной, что ему не свойственно, и, впервые за долгое время, говорит хрипло, закашливаясь поначалу, видимо, из-за того, что связки отвыкли от работы.       — Знаешь, — пауза, — когда животные лежат рядом с человеком на спине — это признак доверия, — заминаюсь, осмысливая его слова, а он ждёт, пока я не киваю в ответ. — Я решил доверить тебе кое-что.       — Внимательно слушаю, — поворачиваюсь к нему всем туловищем и смотрю свысока, поражаясь ровному тону кожи, освещённому солнцем.       — В этих наушниках, — легонько бьёт себя по животу, где карман серой толстовки, — нет музыки.       Я ожидал, что он решит рассказать о прошлом, о том, что беспокоит, о жизни в Центре, но… Это было то, что он считал своей тайной, а потому мне не следует относиться к данной информации беспечно.       Хочу решиться и предложить ему свою помощь, хотя ещё не понял до конца, какого рода она должна быть. И не уверен, что уже способен на это, потому что только-только стал более-менее уверенно идти рядом с ним, а не на шаг позади, пряча свои эмоции.       Надо запастись терпением.       Как бы человек ни менялся, есть вещи, которые приходится контролировать исключительно сознательно. Для меня — это отношения с Хёнвоном. Я сошёл с ума тогда с ним, а теперь, опьянённый его близостью, опасаюсь, что омут желаний затянет снова.       Боюсь себя же.       Возможно, стоило бы оградить Хёнвона от моего общества, однако сам нуждаюсь в мучениях, я… мазохист? Моральный — уж точно. Ну, а иначе как можно хотеть быть с тем, кого почти убил? Находиться в страхе, что вспомнит, терпеть навязчивые галлюцинации, и всё это — без возможности вытащить нас со дна.       Именно. Нас.       Раньше я думал, что один там, но проведя столько времени с парнем, понял, что просто не мог до этого разглядеть его на дне морском среди водорослей и кораллов. Мы вместе. То злополучное время в подвале моего дома, день его, как я думал, смерти — они связали нас, просто мы жили поодиночке. А боль у нас, пусть и разная, но зародилась одновременно.       — Меня зовут Хосок, — внезапно, уже через минут двадцать говорю парню, который вновь сидит, обняв колени. Понимаю, что ни два года назад, ни с нашей первой встречи в его палате, у меня не хватало сил представиться. Теперь же, мне будто позволено говорить с ним.       — Хосок?.. — задумчиво тянет моё имя, будто запоминая по буквам, как ребёнок. Садится в позу по-турецки и смотрит вдаль, на серую водную гладь. — А я — Хёнвон, — спокойно отвечает через пару минут, повернувшись и наградив меня пустым взглядом. Впрочем, не совсем — из-за солнца он немного сощурился, и глаза заблестели янтарем, будто в них появилась жизнь.       — Очень приятно, Хёнвон, — улыбаюсь парню, получая в ответ лишь кивок. Че вновь интересует только море и небо, а меня всё так же — только он.

***

      Ветра всё прохладнее, а людей с каждым днём меньше. Я беру лишь три смены в неделю, четыре дня уделяя Хёнвону. Раз в неделю врачи расспрашивают о его состоянии: вспомнил ли что-то, вёл ли странно, были ли попытки суицида?..       Всегда отвечаю: «Ничего такого. Ему просто нравится море».       Конечно, им не за чем знать, что Че продолжает игнорировать светофоры, часто забывает снять обувь, желая окунуть ноги в воду, и шарахается от людей, если те его задевают хоть чуть-чуть. Им хватит и неприкрытой истины, что желанием жить его взгляд не пылает.       — Ты в том же, что и летом, тебе не холодно? — оглядываю Хёнвона в канареечной кофте, а ему вновь нужно несколько минут на ответ, за которые уже начинаешь думать, что парень решил проигнорировать вопрос вовсе.       — Я люблю холод, он тяжёлый, как вода в океане, он заполняет меня. Холод — то немногое, что я могу чувствовать, — очень искренне отвечает, отчего становится тепло на душе. Абсолютно противоположное ему ощущение — меня наполняет тепло от факта того, как Хёнвон откровенен со мной.              — Тогда почему летом?..       — Так надо, — к этой информации дверь до сих пор закрыта на засов, и ключа у меня пока что нет. Пусть мне известен ответ, однако, скажи он мне, это послужило бы доказательством того, что наши отношения становятся более близкими. — Ты дочитал её?..       Вспоминаю книгу у него на столе с загнутым листочком на странице семьдесят девять. Вероятно, на ней уже скопилась пыль.       — Нет.       — Знаешь, там ведь хороший конец… после многих смертей, страданий и переживаний… А возможен ли он для меня?.. Я уже столько раз умирал в своих мыслях, что, вроде бы как, пора уже истории закончиться на чём-то. Но всё бесконечно продолжается…       — Потому что мы созданы, чтобы умирать. Каждая секунда — это шажок на тот свет. Счастливый конец бывает только в книгах. В жизни — счастливой можно сделать только середину пути.       — Если я умру так, как захочу?.. — неожиданно быстро отвечает собеседник, повернувшись ко мне, подпирая рукой голову.       — Тогда тебе стоит убедить тех, кому ты дорог, что это принесёт тебе счастье.       — Нет, Хосок, ты не понял. Я про своё счастье, а не их эгоизм, — теперь отвечаю долго я, в голове путаются банальные фразы, которые не стоит говорить.       — Если всё-таки найдешь счастье сейчас?.. — делаю слабую попытку, и Че ощущает мою неуверенность, а я бесконтрольно всё-таки добавляю дурацкую фразу:       — Я бы не хотел, что бы ты покидал этот мир…       Хёнвон вздыхает и обнимает колени, смотря на горизонт, окрашиваемый оранжевым солнцем, а затем и вовсе закрывает глаза.       — Посторожи, пока я умру хотя бы на время в своих мечтах, и да, ты тоже — тот ещё эгоист, — кажется, Че готов расплакаться, но не видно, чтобы подрагивала спина или пытался утереть слезы. Может, мне удалось действительно все выплакать для нас?..       — Я буду рядом. Насколько позволишь.

***

      Он пропадает так в своих мечтах часто, но если раньше думал, что в его голове пустота, как и во взгляде, то теперь известны его мысли о смерти — и это убивает меня. Я здесь, чтобы подарить ему желание жить, чтобы вернуть то, что забрал, пусть не целиком, но… Мои надежды, видимо, были наивны и глупы.       Хотел узнать то, каким же стал Хёнвон, какие у него хобби, что нравится, а что — нет. В итоге, от каждого факта мне тошно, потому что я — единственный виновник того, что теперь Че любит только море, небо и своё призрачное будущее на том свете. Больше, ещё такого молодого, человека ничего не интересует.       И в то же время, я чувствую, как Хёнвон привыкает ко мне, ему довольно комфортно, но всё ещё не чувствую, что в праве нарушать его уединение разговорами. Кроме того, что убивает, он же меня и лечит — своим доверием стирая отпечатки прошлого. Меня уже почти не мучают галлюцинации спустя два месяца. Мысли о Хёнвоне, каким он стал, теперь намного важнее и не дают власть подсознанию.       — Хосок, ты первый, кто так долго терпит тишину со мной, — во взгляде что-то меняется, он не такой пустой, но эмоций всё равно не разобрать. Может быть, он более ясный, а не будто с пеленой прошлого, скрывающей его от настоящего.       — Видимо, потому что сам немного не в себе, — улыбаюсь, и наконец-то различаю в его глазах то же, что и в своих — страх. — Тебе не по себе?       — Это странное чувство, которое я очень давно не испытывал, но я ещё не понял, что это конкретно. Благодарность? Возможно, мне стоит сказать тебе спасибо, потому что с тобой меня отпускают к морю регулярно…       На свой страх и риск поворачиваюсь полностью к нему, оставляя между нами какие-то ничтожные тридцать сантиметров. Мне хочется поведать ему всё то, что копил со дня его смерти, но ограничиваюсь лишь:       — Хёнвон, позволь мне быть рядом с тобой и дальше, — кладёт руки на колени, а поверх них голову, смотря на меня впервые с нашего «знакомства» в его комнате, внимательно, оценивая по-новому.       Я не смог выплакать всё, а он просто прятал свои слёзы в стенах Центра.       Теперь уверен, что Хёнвон на людях и Хёнвон наедине с собой — это два разных человека, и тот, до кого мне необходимо достучаться, прячется за маской безразличия. Че не знал, что я приду раньше, что услышу его истерику, что все полчаса просижу под дверью, притворяясь, что читаю книгу на кресле у входа.       Я хотел пополнить его стопку «Маленьким принцем» Экзюпери, но в итоге сам же листал трясущимися руками белые листы, что будут сильно выбиваться среди тех старых изданий.       Минуту. Секунду. Мгновенье. Хочу подарить тебе нежность, исправить всё, но смелости не хватает произнести все мысли вслух, подойти бы и обнять, когда душевная боль невыносимо терзает нутро…       Выпускаю уже свою истерику дома, вновь с жуткими воспоминаниями, что поднялись из-за всхлипов плачущего Че. Это всё — пытка за прошлое, только вот… в этом был бы смысл, если бы мои страдания ему помогали.       Впрочем, Хёнвон явно стал теплее.

***

      — Хосок, я стал чувствовать холод. Он больше не доставляет мне такого удовольствия, — с грустью произносит подопечный, когда мы стоим на берегу, потому что сидеть в ноябре часами, как раньше, уже не так комфортно и приятно. А парень всё так же в джинсах и толстовке, но взгляд другой. — Ты, вроде бы, ничего не делаешь, но ломаешь меня. Почему? — волнение.       Мне дурно, и нервный ком подкатывает к горлу, перекрывая дыхание, вызывая тошноту. Потому что я ломал тебя и раньше? Физически. Морально.       Спокойно, Хосок, ты же изменился, благодаря этому парню напротив. И миссия совсем не в том, чтобы повторить ошибку, а наоборот — исправить её.       — Может, потому что тебя ломает то, что я могу стать тем, кому стоит довериться? — он думает, по обычаю долго, обращая внимание вновь на море, убирает полностью кисти в рукава толстовки и делает внутри замок, чтобы ветер в них не задувал.       — А я могу? — спрашивает будто не у меня, а у ветра, разворачивается, не дожидаясь ответа, и идёт в сторону «колумбария».

***

      Солнечным ноябрьским днём он позволил себе — или же мне? — не знаю, как это выглядит в его представлении, однако, Хёнвон сломал один из барьеров:       — Тебе говорили, что со мной произошло? — я киваю, а он продолжает смотреть на то, как тяжёлые волны бьются о пирс.       Парень даже соизволил накинуть джинсовку поверх горчичного цвета свитера с высоким горлом. Ему не требуется видеть мой ответ, он и так знает, что волонтёров предупреждают о состоянии пациентов.       — Я не пью таблетки, которые мне дают. Мы не в психушке, потому они не проверяют, — выводит пальцем звёздочку на песке. — Все эти антидепрессанты и транквилизаторы… Я боюсь их.       — Мне казалось, что… Твоё поведение… — язык не поворачивается сказать, что Хёнвон был живым мертвецом. Впрочем, и сейчас не оттаял даже на четверть, по крайней мере, для всего мира, кроме своего личного, спрятанного от посторонних глаз. Того, где тонет в слезах, не прося о спасении.       — Мне надоело, что ко мне лезут из-за истерик, попыток свести счёты с жизнью и… — как сложно видеть, что ему плохо, но не иметь возможности помочь, даже банально прикоснуться. — Такое отстраненное поведение — очень удобно и вполне мне подходит, но иногда… — вытирает длинными рукавами свитера, скатывающиеся по щекам капли, — порой невозможно себя больше сдерживать.       — Мне можно…       — Нет, — твёрдо, резко, и на удивление быстро, отвечает Че, не дослушав. Он всё знает наперёд — я такой же предсказуемый, как и большинство тех, кто хотел помочь. — Боюсь расслабиться, мне кажется тогда… Если я буду под лекарствами, буду доверять людям, то вспомню… А мне страшно. Тогда точно не произошло ничего хорошего. Уверен.

И я тоже не хочу чтобы ты вспоминал это, ведь между нами наконец-то становится тепло, несмотря на приближающуюся зиму.