demon of the eighth floor

Первые несколько месяцев после побега были для Чонгука самыми тяжелыми. Он взял с собой только самое нужное, пару джинсов, футболок, худи и легкую ветровку. Деньги, которые он до этого копил на собственную машину, закончились уже через месяц. Бежав, он потрудился написать родителям лишь короткую записку о том, что уходит искать лучшей жизни. Что собирается стать тем, кем всегда хотел — артистом. Он попросил не искать его и сказал, что сам свяжется, как осядет где-то. Плана как такового не было. Решение было принято на чистых эмоциях, но Чонгук не жалел о нем, даже когда три ночи подряд ночевал под железнодорожным мостом в дождливую и холодную погоду, а в кошельке кроме трехсот вон, удостоверения личности и старой надорванной фотографии родителей не было ничего. Каждую ночь его мучили кошмары, главным героем которых всегда был Юнги. В них он кричал, рычал, душил Чонгука, а затем рыдал, умоляя вернуться. Просыпаясь, он все еще чувствовал влагу чужих слез у себя на лице. Он знал, что тот не сможет покинуть то место еще долгие семьдесят три года, но ему и не нужно было быть рядом, чтобы окончательно свести Чонгука с ума. В ноябре резко похолодало, и от ледяного ветра уже ничего не спасало. Именно тогда в его жизни появился Чон Хосок. Он был старше на три года, водил железного коня, дымил ментоловыми сигаретами и просто был отличным парнем. Хосок подобрал Чонгука у круглосуточного магазина, и, если честно, следующие несколько недель он жил в постоянном ожидании подставы. Но Хосок оказался просто обычным парнем, не насильником, не убийцей, а выпускником детдома на окраине Кванджу. А еще у него была выделенная государством собственная квартира. Первый месяц Чонгук жил за счет Хосока, затем нашел подработку в круглосуточном магазине, точь-в-точь выглядевшем как тот, у которого он встретил своего «спасителя». К его счастью, владелец дал ему работу, хоть он и не окончил старшую школу, но сделал он это лишь при условии, что он это исправит. Хосок, узнав об этом, подсуетился и достал ему фальшивые документы, благодаря которым он смог поступить в старую и практически богом забытую школу искусств в пригороде Сеула. Однажды, год спустя, Чонгук решится и спросит Хосока, почему тот помог ему и все еще продолжает делать это и по сей день? Тот лишь хмыкнет и ответит: — Ты напоминаешь мне самого себя в твои годы. В конце марта, спустя полгода со своего побега, Чонгук позвонил родителям. Неожиданно он услышал много криков и слез и впервые осознал, что родители и правда любили и беспокоились о нем. В своей манере, но все же. К их разочарованию, он даже под их уговоры вернуться назад отказался. Мать все продолжала настаивать, а отец не сказал ни слова. Принял решение сына и опустил. Год спустя, в конце мая, он прошел свое первое прослушивание, и его взяли в одну маленькую, но уже довольно известную компанию. Сдав экзамены, он окончил старшую школу на отлично и приступил к изматывающим тренировкам. Его тренировали стать айдолом. Лучшим в Корее. С ним занимались известнейшие учителя по вокалу и танцам. И все, как один, пророчили ему великое будущее. Но этому, видимо, было не суждено сбыться. Первый приступ случился незадолго до девятнадцатилетия. Порок сердца — будто приговор, объявили врачи. Почему так, почему сейчас? — вопросы мучили Чонгука круглосуточно, прерываясь на кошмары ночью, которые даже спустя годы его не оставили. О Юнги Чонгук старался не думать. Но не получалось. Раньше его отвлекали постоянная учеба, работа и тренировки — а потом ничего не осталось. Кошмары вернулись, став еще сильнее, темнее и реалистичнее. Иногда просыпаясь, он не мог различить сон и явь, лежал во тьме, прислушиваясь к каждому скрипу и не мог пошевелить даже пальцем. Он почти свихнулся и отчаялся, когда ему позвонил директор компании, в которой он все еще числился в рядах трейни, и сказал, что не собирается отпускать его так просто и нашел для него другую, не менее подходящую должность. И так в свои девятнадцать Чонгук стал одним из самых молодых учителей по вокалу в стране. Его мечта стать артистом не сбылась, но он получил возможность помогать другим исполнять эту мечту, и он был благодарен за это. В двадцать он нашел квартиру побольше в центре Сеула и попросил Хосока переехать вместе с ним. Тому было нечего терять, и он согласился. Следующие шесть лет пролетели довольно быстро, работа занимала почти все время Чонгука, а Хосок — все остальное. Но что-то не менялось — каждый раз, когда наступала ночь, возвращался Юнги. Чонгук так и не смог завести нормальные отношения. Хосок встречался и жил со своей девушкой уже больше двух лет, когда наконец спросил, в чем дело. Он не смог ответить внятно, потому что не знал, как объяснить. Как объяснить человеку, что каждый раз, опуская голову на подушку, Чонгук ощущал, что рядом ложится он? Как объяснить, что каждый раз, находясь в темноте, чувствовал его ледяное дыхание на своем затылке? Его губы на своей шее? Чонгук знал, что Юнги что-то с ним сделал. За день до его побега Юнги укусил его. И все бы ничего, если бы шрам от укуса не преобразился в что-то напоминающее печать, и то, что она почему-то была видна только Чонгуку. Он не знал, что это и знать не хотел, просто решил, что никогда больше не вернется туда. Но ему все же пришлось.

Десять лет назад. За день до побега.

Чонгук застонал и выгнулся, сжимая пальцами ткань подушки. Оргазм накрыл с такой силой, что перед глазами на секунду потемнело. В тот же момент неожиданно сильная боль прошила левое бедро, скользнув аж до позвоночника. Чонгук вскрикнул и дернулся в сторону, пытаясь уйти от нее, но крепкие руки удержали его. Лишь пару секунд спустя темнота ушла, и он увидел, как Юнги ласково зализывает глубокий укус на внутренней стороне бедра. Кровь не прекращала идти, а Юнги присосался к ране, как вампир, и начинал рычать стоило Чонгуку попытаться вывернуться. Шок, непонимание и страх накрыли Чонгука с головой, и он, упав назад на подушку, зарыдал. Юнги даже на секунду не отвлекся от вылизывания раны, продолжая пускать пульсирующую боль по телу. Он не помнил, когда это закончилось, просто Юнги наконец отпустил его бедра и, с урчанием облизнув губы, упал рядом на постель. Чонгук же побоялся даже дернуться. Лишь час спустя, когда он был уверен, что оно заснуло, он встал, чтобы пойти на кухню и выпить воды, а затем, тихо одевшись, он, практически не дыша, выскользнул из квартиры и, превозмогая жгучую боль, бросился домой. Лишь упав на свою постель, он смог вздохнуть. За окном светило солнце, пели птицы, часы показывали два часа дня, а Чонгуку хотелось просто заснуть и не просыпаться следующие несколько лет. Усталость была настолько сильной, что он чуть не поддался своему желанию. Сходив в душ, он осторожно обработал странно выглядевший укус и заклеил его пластырем. При этом он старался как можно меньше глядеть в зеркало — смотреть на себя было почему-то тяжело. На секунду ему показалось, что его глаза изменились, как в тот же момент бабушка, в это время находящаяся на кухне, громко позвала его к столу обедать. Фыркнув, он мотнул головой и вышел из ванной. Как только солнце начало заходить, рану стало потягивать. Сначала не сильно, а спустя пару минут боль стала просто невыносимой. Чонгуку пришлось закусить рукав толстовки, чтобы не закричать. Каждое движение отдавалось резью в ране, но мысль в голове кричала встать и идти. В секунду, когда он был уже готов рвануть к выходу, боль отпустила, а сознание, наконец-то почувствовавшее облегчение, покинуло его на недолгие пару часов. Проснулся он, уже когда небо полностью побагровело и налилось алым. Мама, вернувшаяся с работы, постучала в дверь его комнаты, попросив помочь с приготовлением ужина, но Чонгук так и не вышел, не в силах подняться с кровати.

Десять лет назад. День побега.

Часы тикали, развевая тишину комнаты. Приоткрытая форточка пропускала внутрь комнаты прохладный ветерок, заставляя волосы Чонгука трепетать. Он не спал. Сидел на полу, опершись спиной о стену, и гипнотизировал взглядом красную спортивную сумку перед ним. Она была на случай того, если ему придется бежать, так же, как и записка в его руках. Чонгук почему-то чувствовал, что они ему понадобятся. Юнги ждал его, это было понятно по скрипу дома, звукам в коридоре за входной дверью, по темноте, сгущающейся в комнате. Сначала он отнес записку на кухню, оставив ее на столе. Он заберет ее, если сможет вернуться. Затем он вытащил все деньги из тайника, насчитывая сто сорок шесть тысяч вон, и запихнул их в боковой карман сумки. Проходя мимо спальни родителей, он замедлил шаг, прислушиваясь, а затем приоткрыл дверь, вглядываясь во мрак. Тихо шепнув «пока» в сторону кровати, он направился к двери. Он бы хотел попрощаться с бабушкой, но времени не было. Юнги злился. Входная дверь щелкнула тихо. Пройдя по темному коридору, Чонгук завернул в сторону лестничной клетки и оставил там сумку на случай побега. Ведь Юнги может догадаться, если увидит ее. Стоило ему сделать пару шагов в глубь левого крыла, как он почувствовал неладное. Было холодно и непривычно сыро. Доски скрипели под ногами сильнее обычного, а темнота казалась плотной. Дверь квартиры оказалась приоткрыта, и Чонгук, предчувствуя беду, нехотя толкнул ее, делая шаг внутрь. Неожиданно в лицо ударил жар, будто из печи. Пот быстро потек по позвоночнику, заставляя отчего-то покрыться мурашками. — Юнги? — прикрывая ладонью лицо, позвал Чонгук. Пройдя дальше по коридору, зеркальному его собственному, он с ужасом уставился на пылающую дверь спальни. — Юнги! — рванул в ее сторону, хватаясь за железную, раскаленную ручку рукой. Дверь поддалась легко, и уже спустя секунду он воззрел постель объятую пламенем и Юнги, сидящего на ней и вертящего в руках зажигалку. Обои горели и отслаивались, потолок разваливался, пол покрылся в некоторых местах золой, но, как ни странно, ни дыма, ни его запаха не было. Чонгук на секунду глянул вниз на свою ладонь, которой он должен был сильно обжечься о ручку двери, но застыл, с шоком заметив, что она оказалась в полном порядке. Выдернул его из мыслей Юнги, вдруг вскинувший голову и впившийся алыми глазами в Чонгука. Склонив голову к правому плечу, он тихо спросил: — Скажи, Чонгук, разве я разрешал тебе уйти? — Что? — дрогнули губы Чонгука, вдруг инстинктивно сделавшего шаг назад. — Разве. Я. Разрешал. Тебе. Уйти? — напряженно выговорил тот, закрывая зажигалку. В тот же момент огонь погас, будто его и не было. — О чем ты говоришь?! Мне нужно было домой, поесть, принять душ, увидеться с семьей, в конце концов! — Я НЕ РАЗРЕШАЛ ТЕБЕ УХОДИТЬ! — взвыл вдруг не своим голосом Юнги, оказываясь прямо перед лицом Чонгука. Окна задрожали, половицы заскрипели. Чонгук в ужасе дернулся назад и, зацепившись за что-то, упал, ударившись локтем, и начал в панике отползать прочь от Юнги. Тот стоял и наблюдал, уголок его губ дергался не то в усмешке, не то в оскале. Он вздохнул, закрыв на секунду глаза, а затем улыбнулся как в чем ни бывало и сделал шаг вперед, протягивая к Чонгуку руки. — Прости, Чонгуки. Иди ко мне. — Нет. Не подходи, — ужас никуда не ушел, а наоборот, начал поглощать его сознание. Он продолжал отползать назад и наткнувшись на спинку дивана, застыл. — Не глупи, малыш. Ты же знаешь, что я ничего тебе не сделаю. — Ты уже сделал. Юнги вздохнул и опустил руки. Взгляд его сменился с ласкового на недовольный, и он резко сделал несколько шагов вперед, настигая Чонгука, и, подхватив на руки, будто тот ничего не весил, понес в спальню. Испуганный до смерти, он даже не вырывался, застыв в руках монстра. — Вот так, поспишь немного и успокоишься. Не бойся, я буду рядом все время, — спокойно сказал Юнги и осторожно положил Чонгука на постель. Холодное напряжение в его голосе, как и мертвая хватка на Чонгуке не оставляли сомнений в том, что тот еле сдерживался. От чего? Чонгук молился про себя, чтобы не узнать. Сердце пропустило удар, когда Юнги начал его раздевать. И тогда он наконец начал вырываться. — Нет. Юнги, я не хочу спать. Опусти. Юнги! Чужие алые глаза вспыхнули пламенем, а одна из рук, секунду назад расстегивающих пуговицы его рубашки, вдруг сильно сжалась у него на шее. Юнги наклонился и жестко выговорил ему прямо в губы: — Тихо. И Чонгук замер, будто кролик перед удавом, слезящимися и неверящими глазами уставившись в лицо напротив. Выражение увидевшего это Юнги изменилось в ту же секунду, оно смягчилось, приобрело нотку раскаяния, а рука, сжимавшая горло, расслабилась и больше не душила, а лишь слегка удерживала на месте. — Тш-ш, все хорошо. Успокойся. — Чонгук весь сжался, ощутив, как Юнги начинает покрывать легкими поцелуями его лицо, пытаясь успокоить. Он не понимал, что все его потуги были напрасны, ведь одна из его рук все равно продолжала насильно удерживать за шею на месте. Сердце Чонгука билось почти болезненно быстро и сильно, заглушая этим звуком почтив все вокруг. — Отпусти, — прошептал Чонгук, обхватывая рукой запястье Юнги. Тот остановился, вздохнул и разжал хватку, сразу же вновь принимаясь расстегивать его рубашку. Спустя пару минут Чонгук лежал на постели в одних трусах и тяжело дышал, чувствуя, как стояк Юнги упирается ему в бедро, пока его владелец срывает пластырь с укуса и наклоняется чтобы поцеловать его. — Что ты со мной сделал? — дрожащим голосом прошептал Чонгук. — Сделал моим. Теперь ты никуда от меня не уйдешь. — Что… что это значит?! — запаниковал он, подрываясь на постели. Сильная рука в ту же секунду легла ему на грудь и надавила, заставляя опять упасть на подушки. — Мне надоело, что ты постоянно сбегаешь. Больше не будешь. Не бойся, малыш, больно только на первой стадии печати. Вторая и третья более приятны, чем болезненны, а я обязательно постараюсь сделать все так, чтобы тебе понравилось. Мысли взорвались роем в голове, но одна из них била по мозгам сильнее остальных: «Он хочет запереть меня здесь». — Я ненавижу тебя, — от всей души прошипел Чонгук Юнги в лицо, на что тот лишь ласково улыбнулся. — Неправда. Если бы это было так, ты бы погиб от моего укуса. Печать действует лишь в случае, если ее носитель всей душой и телом принадлежит демону, поставившему ее. А теперь расслабься и получай удовольствие, малыш. Больше Юнги не реагировал ни на попытки вырваться, ни на всхлипы, ни на крики Чонгука. Тот просто затыкал его поцелуем, после каждого из которых сознание уносилось все дальше. Чонгук уже давно заметил, что пальцы у Юнги обычно ледяные, но когда они занимались сексом, они практически обжигали его своим жаром. Вот и сейчас он чувствовал, как его касания медленно становятся теплыми, а затем — горячими. Укус начал покалывать, а Юнги — покрывать его грудь поцелуями-укусами, издавая при этом практически звериный рокот. Миг — и Чонгук уже на животе, чувствуя все те же поцелуи-укусы уже у себя на спине спускающимися еще ниже. А затем — все начало вновь пылать. Краем глаза Чонгук заметил, как огонь начал медленно распространяться от кровати по всей комнате. Поцелуи Юнги кружили голову и медленно сжигали дотла. Пот стекал по спине, пропитывая простыню, Чонгук уже не понимал, где и кто он, как долго Юнги терзает его тело. Пламя объявшее всю комнату не обжигало, а окутывало, кислорода начинало не хватать, белые мушки начали вспыхивать под веками. Последнее, что увидел Чонгук, перед тем как отключиться, — это алые демонические глаза Юнги и его большие черные рога. Чонгук пришел в себя рывком и с единственной мыслью — бежать. Пару секунд он панически вслушивался в ровное дыхание позади себя, а затем подорвался и, надев на себя лишь джинсы, поспешил к выходу. Он молился, чтобы то, что с ним сделал Юнги, вымотало его так же, как и в первый раз. Иначе ему не уйти. Он почти завизжал, когда дверь поддалась. Старые доски и ржавые гвозди впились в босую ногу, но Чонгуку было не до этого, он побежал так быстро, как это возможно, и когда наконец выбрался из крыла, впервые за несколько месяцев поблагодарил бога. Он натянул кроссовки, которые он все это время нес в руках, выхватил из брошенной им красной сумки худи и быстро натянул. За окном лестничной площадки поднималось солнце, озаряя своими первыми лучами мир и лицо Чонгука, покрытое прозрачными дорожками слез. Он услышал его, стоило ступить на первую ступень лестницы. Этот звериный рев он не забудет никогда. — ЧОНГУК! Ноги двинулись сами. Пролет за пролетом. — Чонгук, вернись! Нет, Чонгук, пожалуйста! — дикий вскрик, прорезавший секундную тишину, заставил споткнуться. Но не остановится. Адреналин подгонял, слезы жгли глаза, закрывая обзор, стекали по щекам и падали. Падали, унося с собой слепую любовь и доверие. — Чонгук, умоляю! — вскрик исказился, став похожим на потусторонний. Истинно демонический. Он был уверен, что левое крыло вновь начинает пылать. Ему даже чудился запах дыма. — Не оставляй меня… — полный боли голос будто прокричал в черепной коробке. Здание гудело и тряслось, не факт, что только в голове Чонгука. — Я люблю тебя... Но Чонгук, уже добравшийся до выхода, не слышал, он вырвался на улицу и побежал, ни разу не оборачиваясь. А левое крыло и вправду запылало.