demon of the eighth floor

Сейчас

— Чонгук, вернись! Нет, Чонгук, пожалуйста! — дикий вскрик прорезал тишину. Перед глазами мелькали вспышки воспоминаний. Дикие красные глаза, наполненные страхом и гневом. Отчаянием. Темный лестничный пролет. Красная спортивная сумка. Что-то соленое, стекающее вниз по щекам. — Чонгук, умоляю! — вскрик исказился, став похожим на потусторонний. Истинно демонический. Седьмой этаж. Шестой. Пятый. Сердце стучит как бешеное. Перед глазами все плывет. Горло дерет. Разум бьется в ужасе. Страшно. Чонгуку впервые в жизни так страшно. И нестерпимо больно. — Не оставляй меня… — полный боли голос будто кричит в черепной коробке. Здание гудит и трясется. Но Чонгук, добравшись до выхода, вырывается на улицу и бежит. Бежит, бежит, бежит. Прочь от правого крыла. Прочь от Юнги. Или от того, что назвалось им. Чонгук проснулся с тихим вздохом. Первые пару секунд он потерянно смотрел на потолок и покрывающие его трещины, не осознавая, где он. А потом пришла боль. Правое предплечье жгло огнем, а голова раскалывалась, как после его самой жесткой попойки. Воспоминания прошлого вечера накатывали медленно, будто волнами. Он вспомнил свой страх, коридор и Юнги. Вспомнил сильный удар об пол и жжение в затылке. Запах крови. Медленно приподняв правую руку, он перевел взгляд на поступающую сквозь бинты на предплечье кровь. Солнечные лучи, пробившись сквозь неплотно закрытое шторами окно, впились Чонгуку прямо в лицо, заставив на мгновение зажмуриться. На дворе уже давно царствовал день. Встав с постели, на которой оказался лежащим, он медленным шагом побрел в ванную, борясь со звездами в глазах. Там в зеркале он обнаружил, что, помимо руки, забинтована была и его голова. Тени под глазами добавляли его виду еще больше болезненности, а раны на изгрызенных до мяса губах угрожали вновь начать кровоточить. Осторожно, пытаясь не задеть ранки, Чонгук умылся ледяной водой из-под крана в надежде, что боль хоть немного ослабнет, а затем решил проверить входную дверь. Вмятины никуда не делись, а вот пол был чист от осколков лампочки и чонгуковой крови. Ни пылинки, будто вчера и ничего не произошло. Боль вновь прошибла затылок, будто опровергая эту мысль. Чонгук даже не злился. Он и не надеялся на радушный прием после того, как сбежал, обманув. Жалел ли он об этом после стольких лет? Не особо. Поступил бы он так вновь? Скорее всего. Десять лет назад Юнги не оставил ему выбора. Чонгук был всего лишь подростком, мечтающим выбраться из клетки родного города и увидеть мир. А Юнги всеми силами старался захлопнуть дверцу этой самой клетки навсегда, замуровав ее затем в четырех стенах своей «обители». Это разбило ему сердце и заставило бежать, не оглядываясь. До этого момента.

Июнь. Десять лет назад.

— Что ты сделал с теми парнями? — тихо спросил Чонгук, морщась от пощипывания. Юнги, усердно обрабатывающий его подбородок ваткой со спиртом, хмыкнул, подняв на него лукавый взгляд глаз. — А ты как думаешь, малыш? Они сидели у кухонной стойки друг перед другом. На самой стойке расположилась аптечка, наличие в квартире которой очень удивило, если не шокировало, Чонгука. — Хватит так меня называть! — возмутился он, но затем, стушевавшись, опустил глаза в пол. — Не знаю, поэтому и спрашиваю. — Не бойся, Чонгуки, я всего лишь немного напугал их, — ответил Юнги, возвращаясь к делу и слегка ухмыляясь. — Откуда ты знаешь мое имя? — спустя пару мгновений прошептал Чонгук, украдкой поглядывая на лицо парня перед ним. Ну, или того, кто им казался. Длинные черные ресницы Юнги даже в полумраке отбрасывали темные тени на его щеки. — Я все о тебе знаю, — спокойно сказал Юнги, вдруг поднимая взгляд красных глаз и впиваясь им в Чонгука. — О-откуда? — Тут довольно скучно, если ты не заметил. Мне ничего не оставалось, кроме как наблюдать за вами, людьми, из темноты, — не утаивая, ответил он. — А ты всегда был ближе всех. — Кроме меня, кто-то еще знает о тебе? — отчего-то почувствовав щемление в груди, спросил Чонгук. Юнги в ответ сначала лишь хмыкнул и заклеил его подбородок пластырем. — А что? Ревнуешь, малыш? — Я не малыш! — вскрикнул Чонгук, а затем, возмутившись, быстро добавил: — и — что?! Я не ревную! Но Юнги уже вовсю смеялся, даже не скрывая этого. — Ну тебя! — вскочив с места, кинул Чонгук и, нахмурившись, зашагал прочь из кухни. — Ты такой милый, Чонгуки, — с придыханием мурлыкнул Юнги, вдруг появляясь перед ним из воздуха и заставляя вскрикнуть. — Прекрати меня пугать, хен! — вырвалось из Чонгука. — Мне нравится, — на секунду застыв произнес Юнги, — Продолжай звать меня «хен», малыш. — Я не малыш, мне уже почти шестнадцать! — возмущение перешло уже все границы, и Чонгук уже готов был начать ругаться по-настоящему. — Хорошо, малыш, — издевательски протянул Юнги и исчез за секунду до того, как Чонгук взбесился окончательно.

***

Спустя две недели Чонгук мог назвать Юнги-хена своим лучшим другом. Странным, пугающим, раздражающим, нечеловеческим, но лучшим другом. Чонгук стал проводить почти все свое свободное время в правом крыле, разговаривая с Юнги и слушая, как он играет на пианино. Однажды он вновь решился спросить, что кто Юнги такой. И наконец получил ответ. — Я демон, Чонгуки. Из той самой преисподней, которой тебя так запугивает твоя мать за непослушание. — Но что тогда ты делаешь здесь? — спросил Чонгук, внутренне холодея и сжимая в руках подол худи. — Отбываю наказание. — Но разве само нахождение в преисподней не наказание? — Возможно, для людей да. Для меня же наказание быть запертым здесь. Чонгук вскинул голову и уставился на сидящего у пианино Юнги. — И как долго ты уже заперт? — Уже чуть больше половины срока. Семьдесят семь лет. Чонгук тогда спросил, как такое возможно, если сама многоэтажка была построена от силы лет сорок назад, и Юнги ответил: — Меня заперли не конкретно в этой квартире. Просто здесь, на месте этого дома, находится тот самый «проход» меж землей и адом. Мое наказание — сторожить его. Так получилось, что именно в этом крыле образовалась «дыра», и я не могу покидать ее. Некоторое время Чонгук молчал, обрабатывая полученную информацию и накапливая новые вопросы. Юнги продолжал перебирать клавиши пианино, изредка бросая на него ласково-смешливые взгляды и терпеливо ожидая. — Что же такого ты сделал. чтобы заслужить такое наказание? — наконец продолжил Чонгук, смутившись от этих взглядов. Они творили с его телом что-то немыслимое. Но ему это нравилось. — Помог одному демону сбежать с ангелом. Чонгук, не ожидавший такого, закашлялся, а затем, запинаясь, начал выспрашивать подробности. Все оставшееся время. — И где они сейчас? — Где-то здесь, на земле. Без понятия, где именно. Сокджин не говорил, куда они собираются. — Это так романтично. Ангел и Демон влюбились и решили вместе сбежать на землю. — Ага. А старого-доброго Мин Юнги угораздило им помочь, за что теперь он должен провести сто пятьдесят лет в заточении, привязанным к вратам ада и охраняющим их. — фыркнул Юнги, ударив руками по клавишам пианино и обернувшись на сидящего на пыльном старом диване Чонгука. — Ни одно из описаний тебе не подходит, — хмыкнул в ответ тот, дерзко улыбнувшись. — Поговори мне еще, малыш. — Эй!

Август–Сентябрь. Десять лет назад.

Время в правом крыле текло по-другому. Очень медленно. Но его все равно было мало. По крайней мере, когда с Юнги был Чонгук. Проходили дни, недели, а Юнги становился все более жадным до Чонгука. Стал подолгу не выпускать его наружу, отвлекая его на что-то внутри, туманя разум. Уговаривал оставаться на ночь. Чонгук, очарованный им и ничего не подозревающий, шел у него на поводу раз за разом. Но иногда Чонгук начинал теряться во времени и однажды, проснувшись, осознал, что уже наступил конец августа. И он был в ужасе оттого, что не заметил течения времени. Выложив все свои страхи Юнги, он на время успокоился. Тому всегда удавалось его отвлечь, будь то разговорами о жизни, музыке или людях. Его демоническое обаяние делало свое дело, и Чонгук не видел и не слышал ничего, кроме Юнги. Он не замечал, как тонко тот воздействовал на него своими разговорами о бессмертии и возможностях, которые открываются при его обретении. Не замечал, как тот, видя чонгуково человеческое сердце насквозь, умело играл на его тайных желаниях, соблазняя и пачкая его душу. Собой. Он не удивился и не испугался, когда Юнги накинулся на него на его шестнадцатый день рождения. Он сам желал этого, по ощущениям, будто вечность. Не подозревая, что Юнги желал этого в разы сильнее, так, как это умеют только одержимые чем-то демоны. Это было впервые, когда Чонгук не покидал Юнги больше недели. А затем, как-то уговорив его себя выпустить, он понял, что прошел всего день. Родители не задавали много вопросов, решив, что Чонгук наконец-то нашел себе девушку и отпраздновал с ней и друзьями. Дни проходили, а Юнги, познав всю сладость Чонгука, становился все настойчивей. Заходя в правое крыло, Чонгук уже знал, что не покинет его ближайшие несколько дней. Уговаривать Юнги отпустить его становилось все тяжелее. И страшнее. Юнги злился каждый раз, когда Чонгук уходил. И если первое время его могли успокоить долгие поцелуи, то сейчас это будто распаляло его все больше. Укусы и синяки не успевали заживать, как появлялись новые. У Юнги рвало крышу, и иногда Чонгуку казалось, что в следующий раз во время близости тот сожрет его. И это должно было пугать, и оно бы и пугало, если бы Чонгук не был столь сильно влюблен. Или был под воздействием очарования Юнги. Однажды Чонгук пришел в себя полностью голым, лежащим на постели Юнги в его объятиях и без возможности вспомнить, когда в последний раз выходил наружу. И это стало толчком к тому самому разговору, после которого единственное, что ему осталось, — это бежать. Бежать от Юнги на долгие десять лет.