В погоне за справедливостью

Михаил долго не решался на этот шаг. Он сидел в углу старой телефонной будки, рядом — проржавевший аппарат. Пыльный диск набора отказывался крутиться как надо. Номер: 2-34-78. Простой. Почти детский. Но рука дрогнула. Щёлк. Щёлк. Гудок. Звонок пошёл. На том конце — тишина. А потом — потрескивание, как у старых плёнок. Затем голос. Глухой, с эхом. — Миша… поздно. — Кто это? — мгновенно сорвался Михаил. — Тот, кто видел твоё лицо до того, как ты родился. — Павлов? — …Я. И не только. (пауза) — Это место, этот год — не случайность. Оно тебя выбрало. Но ты мешаешь. И дальше — короткий ритмичный звук, как азбука Морзе. > — …-.- / -.-. / .- - / -.-- .- Михаил записал. Он не был радиолюбителем, но опознал: K-C-A-T-Y-E — «Катя». Зубы сжались. Павлов играл с ним. Или тот, кто притворяется Павловым. Он знал, что Михаил позвонит, и даже оставил послание через линии прошлого. И это значило, что он ещё где-то рядом. Смотрит. Слушает. Михаил ударил кулаком по стенке будки. Кровь. Звон в ушах. Он должен защитить Катю. Не просто из чувства вины. А потому что…в этом времени она — единственная, кто верит ему без оглядки.

***

Михаил вернулся домой. Небольшая однушка — крошечная даже по меркам 1979-го. Вечером она выглядела особенно глухо: как будто стены следят. Он прошёл в кухню. На столе, где утром лежала газета "Правда", теперь красовалась чёрная катушка киноплёнки. Без конверта. Без подписи. Только белая наклейка с коротким словом: «СМОТРИ» Он даже не удивился. Устал бояться. Соседский мальчишка, что вечно крутится возле подвала, пару дней назад говорил, что у его отца есть проектор. Через полчаса у Михаила уже стояла гудящая машина из металла и ламп. Нажатие кнопки. Щелчок. Проекция на стену. На экране — улица. Знакомая. Где-то возле метро "Проспект Мира". День. Движение. Люди в плащах и ушанках. И среди них, как призрак в толпе — Катя. Идёт с пакетом. Оглядывается. Нервничает. Секунда — и рядом появляется мужчина в шляпе. Лицо почти не видно.Он не идёт за ней — он уже там. Как будто знал, куда она пойдёт. Экран замирает. Появляется надпись, будто выцарапанная на чёрной ленте: "Ты хочешь найти меня — но кто из нас потерян?" Затем — кадр с портретом Михаила, как будто снят из тени. А за ним — зеркало. В отражении — Павлов. И он улыбается. Михаил стёр лоб. Нервы на пределе. Сердце било в горле. Павлов играл на опережение. Он снимал его. Следил. Документировал, как будто это он — режиссёр этого безумного фильма. Но главное — он вывел его на улицу. Ту самую. А значит, может быть, на той плёнке — дата, детали, даже маршрут. Потенциальный выход на укрытие Павлова или на очередную цель.

***

Конечно первым делом он хотел разобраться сам, но он прекрасно помнит что пережила бедная девушка и на этот раз он решил поделиться с ней. Она заслуживает правды, она хорошая и верит в него. Катя открыла дверь в халате, с заспанным лицом и чашкой в руках. — Михаил? — голос чуть дрожал, но не от страха. Скорее — от усталости. — Прости, — выдохнул он. — Я должен был прийти раньше. Но... мне нужно, чтобы ты села. Катя прошла в комнату, закутавшись плотнее. Михаил не сел. Стоял у окна, глядя в тьму. Как будто искал там ответы, которых не было. — Я принёс тебе плёнку. — Он положил катушку на стол. — На ней ты. Катя подняла брови. — Что? Он тяжело выдохнул. Словно выдавливая из себя страх. — Он следил за тобой. Он был ближе, чем мы думали. Он... знал, где ты будешь. Знал, как ты идёшь. И он оставил мне это, как... напоминание. Что ты жива только потому, что он так решил. Катя не моргала. Только стиснула чашку. — Ты уверен, что он… тот же, что и...? Михаил сел. Впервые. Опустился рядом с ней, словно потерпевший кораблекрушение. — Я не знаю, кто он сейчас. Он изменился. Он будто играет со мной. И, чёрт возьми, Катя, я не понимаю — как он вообще попал сюда. Он не должен быть здесь. Но он здесь. Он всё помнит. Он ходит по этим улицам как по декорациям, и ему плевать на время, на правила, на жизнь других. Катя молчала. А потом спокойно сказала: — Значит, ты не один из тех, кто думает, что ты сошёл с ума. Он удивлённо посмотрел на неё. Катя чуть улыбнулась — очень слабо, едва заметно. — Я ведь знаю, как ты смотришь на старые машины. Как путаешься в словах. Как дергаешься, когда видишь военных в метро. Ты — другой. Я не знаю, как и почему. Но знаю — ты настоящий. Михаил опустил голову. Потом резко встал. Подошёл к двери. Закрыл её на два замка. — Завтра я отвезу тебя к тёте в Загорск. Там тихо, безопасно. Павлов туда не доберётся. Катя отрицательно покачала головой. — Я не поеду. — Почему? — Потому что ты всё ещё думаешь, что защищаешь меня в одиночку. А я больше не жертва. И знаешь что, Михаил...Он ошибся. Он думал, что ты слаб. Что будешь бегать за ним по улицам и вцепляться в обрывки.Но ты сильный. И ты не один. Тишина угнетала,пугала. Он долго молчал. Потом шагнул к ней. — Я всё равно не дам ему прикоснуться к тебе. Она коснулась его руки. — Тогда давай поймаем его вместе.

***

Для защиты он решил остаться на ночь. Квартира была тиха. Только старые часы в коридоре тикали, как напоминание: время ещё здесь. Но в эту ночь оно будто притихло — прижавшись к стенам, наблюдая. Катя постелила ему на диване. — Если что — я рядом. Комната напротив. Он кивнул, но остался стоять. Пальцы дрожали, как будто даже тело не верило, что она в безопасности. — Михаил... — она подошла ближе. — Ты ведь всё ещё думаешь, что всё может повториться. Он не ответил. Только посмотрел на неё. Не глазами — всем собой. Она дотронулась до его руки. — Я не боюсь с тобой. И если хочешь остаться — останься не как гость. Он понял. Это не вопрос — приглаше ние. Она открыла дверь в свою комнату. Он шагнул внутрь. Их дыхание стало чуть громче, чем тишина. Катя скинула халат, осталась в ночной сорочке. Свет от уличного фонаря падал полосами на её плечи. Он подошёл ближе, провёл пальцем по тонкой лямке. — Тебе не холодно? — Только если уйдёшь, — прошептала она. Михаил наклонился, коснулся губами её шеи. — Я никогда не уйду. Она прижалась к нему. Руки сами нашли изгибы друг друга — без спешки, без грубости. Он целовал её медленно, как будто запоминал. Как будто боялся, что это сон. Катя потянула его и медленно растегивала его рубашку, и он позволил — сбросил одежду, остался только он, настоящий. Тела встретились, как два одиноких берега, которым слишком долго не хватало тепла. Он двигался осторожно — защищая, чувствуя, не теряя ни мгновения. Катя отвечала на каждое прикосновение — то вздохом, то взглядом, то шепотом его имени. Как будто и она всё это время искала кого-то, кто по-настоящему рядом. И в этой ночи, полной чужих звуков — старой мебели, шорохов с улицы, — они нашли своё молчание. Никакой музыки. Только кожа. Только близость. Только он и она — по-настоящему вместе. Утро будет другим. Но этой ночью они дышали в унисон.

***

Михаил проснулся первым. За окном медленно светлело — небо ещё хранило остатки ночной синевы, но сквозь занавески уже пробивался мягкий рассвет. Он лежал на боку, не двигаясь, просто глядя на Катю. Она спала, прижавшись к нему щекой. Волосы распались по подушке, а губы были чуть приоткрыты — безмятежны, как будто все ужасы последних дней были просто сном. Он провёл пальцем по её щеке, осторожно, словно боялся разбудить. И вдруг, впервые за долгое время, в груди стало... легко. Не привычная тяжесть, не тревога, а что-то светлое, как глоток свежего воздуха. Катя зашевелилась. — Утро уже? — спросила она, не открывая глаз. — Похоже, — мягко ответил Михаил. — А ты всё смотришь. — Просто хочу запомнить. Как ты спишь. Как ты рядом. Как… тихо стало. Она открыла глаза. — Михаил... ты ведь не уйдёшь? Он усмехнулся. — После всего? Я разве похож на беглеца? — Нет. Ты похож на человека, который впервые понял, куда он попал. Он кивнул. — В прошлое. В ад. В ловушку. Задумался на миг. Потом добавил: — И, кажется, в любовь тоже. Катя улыбнулась. — Наконец-то ты сказал это вслух. Он притянул её к себе ближе, поцеловал в висок. — Если Павлов ещё тронет тебя — клянусь, он пожалеет, что вообще родился. — Я тебе верю и мне не страшно, пока ты рядом. Они ещё немного лежали в молчании. Утро постепенно вступало в свои права. Старый радиоприёмник за стенкой включился сам — в нём заиграла тихая советская музыка. Катя рассмеялась. — Доброе утро, товарищ капитан. — Угу… — Михаил зевнул. — Советское доброе утро. Но всё-таки утро с тобой. Он посмотрел на потолок, сжав её ладонь. — Может, я и попал в прошлое, но ты — моё настоящее.

***

На кухне было холодно. Старый линолеум под ногами поскрипывал, чайник фыркал на плите, а Михаил в форменных штанах и Катиной вязаной кофте ковырялся в буфете, ища кофе. Катя, завернувшись в одеяло, сидела на табурете и смотрела, как он непривычно ловко орудует с туркой. — Ты точно не с 70-х? — спросила она, подтягивая ноги. — Если бы ты знала, насколько нет, — буркнул он, открывая жестяную банку. — А кофемолкой пользоваться умеешь? — Умею. Мама держала на даче такую же, только с отбитой ручкой. Она хмыкнула. — Ну раз дача была, значит ты почти наш. Михаил включил плиту и встал рядом, наблюдая за тем, как капли воды испарялись на горячей поверхности. — Ага. Только на той даче у нас уже был миксер, стиралка, газовый баллон и телевизор с «Времечком». А тут — маслобойка, фаянсовый таз и Брежнев на всех каналах. — Ну так живи по-старому. Может, проникнешься, — поддразнила она. Он повернулся к ней и вдруг улыбнулся. — Если бы старое всегда было таким… как ты. Может, и проникся бы. Катя покраснела, опустив глаза.Он подошёл, наклонился, поцеловал её в висок. — Прости. Я не умею быть нормальным, особенно по утрам. — А я не умею быть спокойной, когда ты исчезаешь. — Я же здесь. — Сегодня — да. А завтра? Михаил чуть нахмурился. — Завтра не дам ему добраться ни до тебя, ни до кого. Но я хочу, чтобы хоть сегодня ты чувствовала себя просто… дома. Катя посмотрела на него, на кухню, на плиту с закипающей туркой. — А ты знаешь, ты и правда стал похож на человека, у которого здесь дом. Он взял две чашки и разлил кофе. — Давай притворимся. Хоть на пару минут. Что мы просто обычные. Что никакого Павлова нет. Что мы просто пара, которая спит слишком долго и варит слишком крепкий кофе. — Давай. Только без сахара. — Почему? — Потому что в твоём голосе уже и так достаточно сладкого. Они рассмеялись. И на мгновение — действительно показалось, что мир остановился. Что утро — обычное. Что враг далеко. Что их дом — это место, где варится кофе, пахнет её волосами и звучит его смех.

***

Отделение милиции. 7:50 Утро. От сквозняка хлопнула входная дверь. Михаил вошёл в отделение, как в клетку с дрессированными тиграми — всё вроде привычно, но расслабляться нельзя. — О, капитан пришёл! — окликнул его младший лейтенант Шевцов, поднимая голову от бумаг. — Живой, целый. А то уж думали, что ты того… в отпуске по самовольству. Михаил проигнорировал подкол и молча повесил китель на крючок. Китель был чужой, но уже тёплый — в нём он чувствовал себя почти частью этого времени. — Где следы по делу? — спросил он, усаживаясь за стол, заваленный папками. Шевцов пожал плечами: — Да всё то же… Вчера в районе стройки кто-то видел мужика, подходящего под описание, но пока неясно. Камера там, считай, дохлая, плёнка засвечена, протокол нечитабельный. Магия, а не следствие. — Магия — это когда я сюда каждый день возвращаюсь, — пробурчал Михаил. — А у нас тут цирк. — А ты не заболел, капитан? С юмором-то вернулся. Обычно с утра тебя тронь — врежешь. Михаил посмотрел на него поверх бумаг и усмехнулся: — Так я сегодня кофе пил в компании. А не с чёртом на плече. В кабинет вошёл майор Груздев, сухой и подозрительно аккуратный, как будто его только что достали из упаковки НКВД. — Соловьёв, ко мне. Есть дело. Михаил кивнул, встал, и на секунду взгляд его зацепился за доску на стене. Те же фото. Те же зацепки. Но теперь он знал больше. И теперь — у него была причина не отступать. Он прошёл в кабинет Груздева и закрыл за собой дверь. — Что у вас? Майор не сразу ответил. Он смотрел в окно, будто сам пытался что-то разгадать. — У тебя кто-то появился, Соловьёв? Говоришь увереннее. Меньше тянешь время. Быстрее соображаешь. Михаил молчал. Знал, что игра с Павловым не только снаружи. Она проникает внутрь, через подозрения, страх, тонкие намёки. — У меня нет никого, кроме дела, — наконец сказал он. — А кто есть — под защитой. — Хорошо, — сказал Груздев. — Тогда защищай дальше. Нам пришла анонимка. Говорят, твой подозреваемый не просто маньяк. А человек из будущего. Псих? Шутник? А может, кто-то, кто знает больше, чем должен. Михаил сжал кулаки. — Найдём. Всех найдём. Груздев медленно кивнул. И Михаил мгновенно подумал, вот он отличный шанс сказать правду, ему нужен союзник. В конце концов если ему не поверят подкосит под больного который все ещё не оправился после аварии. Сначала он долго не решался. Слишком многое висело на волоске. Но когда ты стоишь один против безумия — рано или поздно надо говорить. — Я из другого времени, товарищ майор, — выдохнул Михаил прямо. Повисла гробовая тишина. — Присаживайся, Соловьёв, — наконец сказал Груздев. Спокойно. Без угроз. Михаил опустился в кресло. Глаза у него были усталые, но живые. — Это не бред, не дурка, — продолжал он. — Я из 2011 года. Случайно попал в тело своего отца. Всё, что происходит, связано не только со мной. Павлов — тоже не отсюда. И он опасен. Очень. Он знает, что будет. Знает, кто уязвим. И он играет… Груздев медленно поднялся и подошёл к окну. Минуту молчал. Потом сказал тихо: — Знаешь, когда ты только появился, я не мог понять, что с тобой не так. Логика — как у следователя двадцатых годов. Реакция — как у оперативника с будущего. Манера — не наша. Ты знал, как работают технологии, которых у нас ещё нет. И когда я стал сравнивать твои допросы, твои методы, твою осведомлённость — у меня сложилась картина. Он обернулся. Смотрел прямо. — Скажу честно. Я тебе не верил. А потом… я увидел, как ты смотришь на людей. И понял: ты уже их хоронил. И хоронил не здесь. Михаил сглотнул. — Тогда вы понимаете, что Павлова нельзя оставлять. Он уже угрожал Кате. Он... играет на страхе. И он знает, что я чувствую вину. Он этим кормится. Груздев кивнул. — С завтрашнего дня ты работаешь неофициально. Для всех ты в отпуске. Мы прикроем. Только ты и я будем знать, куда ты идёшь и что ищешь. Он подошёл к Михаилу ближе, опёрся на стол: — Но если ты солгал мне — я найду тебя, даже в твоём 2018 году. И у меня хватит связей, чтобы испортить тебе и прошлое, и будущее. Михаил встал. Протянул руку. — Договорились. Майор взглянул на руку, затем пожал. — Береги девушку, Соловьёв. Они тут — настоящие.