1_Благоприятный случай

Последующие дни Анастасия украдкой наблюдала за Сашиными тренировками, выдавая себя не сразу. Правда, именовала их "самоистязаниями". Но призывать беречься было бесполезно, ибо это все одно не останавливало, ровно как и возмущения медика, узнавшего про своеволие. И все же было некое очарование в этих долгих, счастливых днях, когда не нужно было ни разлучаться, ни бороться. Иногда они подолгу сидели, обнявшись, смотря на потрескивающие угли в камине и говорили ни о чем... А то и просто молчали, наслаждаясь уютом, касаниями волос, быстрыми поцелуями. Но черту меж невинной лаской и вожделением влюбленные не переходили, взаимно обходясь без вопросов и пояснений. "Ах, любимая, как же мне вытерпеть эту сладостную тоску, когда ты рядом? Прямо пояснить, что не могу желать большего, пока не дам пред богом свою фамилию? Но ведь оно и так не позволено, это большее? "Мы не смеем, надо обождать, милый" — ведь сама же опередила меня отказом, но отчего!? — размышлял Александр, пытаясь оправдать свою выдержку. Он сходу отмахнулся от недавней боязни за свое состояние, посчитав сей вопрос доказанным налицо. "Может, все же лечебные тяготы, да мой плачевный вид охладили, да виду не подаёшь? Ещё бы, целый месяц при раненом! Ну что ж, выходит, и тебе нужно время — ко мне в здравии привыкнешь, заодно свадьба развеселит... Только не искушай меня вот так, без нужды!" — молил он про себя, когда ее руки призывающе проводили по спине и плечам. И тут же спешил отойти под неким случайным предлогом. Анастасию, что начала сомневаться в своей осторожности едва ли не сразу, такое поведение все больше смущало и беспокоило. Видя, как раненый набирается сил, а увечья его заживают, она уже не опасалась ничего, и ждала лишь просьбы, иль намёка... "Но как же быть, если он уже не только не настаивает, но и отстраняется сам?" — думала она, когда Саша с улыбкой на покрасневшем лице подносил её ласкающие ладони к губам и отвлекался на что угодно: "Надо бы поторопить с чаем... переодеться... взять новых свечей... отослать записку..." Спрашивать самой казалось непристойным и оставалось лишь гадать и спорить с собою, выдвигая не менее затейливые объяснения: "Может, как и я, решил поберечься из-за ранения? О да, конечно — тот, кто фехтует до обносов! Иль стесняется шрамов? Но ведь я пояснила, что это глупо! Возможно, мой отказ был воспринят слишком серьёзно, либо вовсе оскорбил?" Не сразу, но возникло предположение, которое показалось наиболее возможным и неприятным: "Паульсен обещал, что его муки развеются, как страшный сон? С чего бы это, если я сама их вижу по невинному поводу? А вдруг мои смелые ласки напомнили о боли, перевязках и стало не до страсти? Наверное, нужно время отвыкнуть от этого кошмара." Но вскоре недоразумениям предстояло разрешится совсем неожиданным образом... При виде весёлой зелени в окнах, Александру давно уж не терпелось сделать ещё один важный шаг навстречу обычной, здоровой жизни. И стоило Паульсену найти увечья сохранными от инфекций, пациент вознамерился "немедля идти, ехать хоть на черте и куда угодно, лишь бы не сидеть привязанным к стенам". В тот же день они были сопровождены кучером к ближайшему публичному парку, где уже вовсю распускались деревья, и пели птицы. И этот спокойный выезд оказался действительно огромным шагом вперёд... После долгих дней в постели выйти из мерно укачивающей кареты навстречу яркому, открытому солнцу и свежему ветру было схоже на новое рождение. Весенний воздух, смешав в себе свежесть трав и вконец освобожденной от снега земли, приятно кружил голову, хотелось воспарить и совершить что-то поистине безумное. Особенно глядя в распахнутые глаза, в которых бликами играла листва и что-то еще, нежное и воздушное... Укрывшись в душистых зарослях, Саша обнял свою невесту, и, повинуясь какому-то порыву свыше, оба жадно потянулись друг другу, как будто им был разрешен всего один этот миг — задыхаясь от нежности, припасть к желанным губам... Томление, что терзало уже не одну неделю, завладевало им все сильнее, лишая разума и равновесия... Сам не зная как, Саша отклонился на ствол кустарника, что безнадёжно повлек его назад. "Лишь бы не рухнуть обоим!" — мигом отрезвившая мысль заставила резко отпустить девичий стан, и схватиться за первую попавшуюся ветку, что едва замедлила падение. Пребывая в блаженстве, Анастасия даже не поняла поначалу всей череды событий, из-за которых ее возлюбленный разомкнул объятия. Но вдруг увидела, как он с оторопью на лице куда-то оседает. Все точно, как на том пожаре, опять... Ее сковал безотчетный страх, шедший будто вне её разума, а последний тщетно шептал о простой неловкости, иль обносе, каковые случались ещё недавно. — Какое-то безумие нашло, прости... — уже поднимаясь на колени, пробормотал Белов, но тут же раздался крик, слышимый на соседних аллеях: — Кто-нибудь, помогите! К ним тут же кинулись два случайно проходящих мимо гвардейца, попытавшись приподнять его, чтобы отнести на ближнюю скамью. Всмотревшись в лицо, один из них воскликнул: — Позвольте, да это наш новый подпоручик, что из сержантов соседней роты! Белов? Ну что ж, Степан Щедринский к вашим услугам, как и вы, подпоручик... — Поручик Арсеньев, Дмитрий... Позвольте лично выразить сочувствие — мы ведь знаем про ваше ранение... Как же так, а говорили, что вам на службу вот-вот! — Рад знакомству, господа... Но, право, не стоит хлопот, я уже не ранен.— сквозь зубы пробурчал Белов, отодвинув их руки и от всей души сокрушаясь встрече. Молодые люди кивнули и охотно предоставили ему самостоятельно подойти к скамье. Но все ещё топтались рядом, почтенно кланяясь молодой даме, что возмущённо взывала к их помощи: — Господи боже, человеку дурно, а они с церемониями! До кареты помогли бы добраться! — Сударыня, право, мы бы рады, но... — рассеянно пробормотал Арсеньев. — Моей невесте что-то показалось, клянусь вам... До скорой встречи в полку! — эта нелепая ситуация настолько раздражала, что соблюсти приличия и представить оную невесту даже не думалось. Офицеры, переглянувшись, решили не спорить с будущим сослуживцем и раскланиваясь на ходу, попятились прочь. — Это немыслимо! Как вы черствы! Вернитесь, немедля! Испуганные женские воззвания выглядели странно, а остальные зеваки посматривали с интересом. — Анастасия, прошу тебя, успокойся! - Сашин голос прозвучал неожиданно резко. Он предполагал, что сходу мог немного озадачить... Но не настолько же! — Что-то показалось, ты сказал!? — она едва осознала его фразы и тон. Страшное видение все не уходило. — Ах... значит, мои слова таки услышаны? Да, со мной все хорошо! И я, кажется, сразу это пояснил! Пойдём уж, право...— ещё суровей ответил Саша, протягивая руку. — А если ты упадёшь на той аллее? Что мне делать прикажешь? Где этих остолопов потом искать? — девушка упрямо пыталась его придержать, едва не укладывая. Раздражение завладело им окончательно. — О, сейчас я прикажу! Бесцеремонно ухватив спутницу за талию, молодой человек решительно поднялся и повлек её по аллее к выходу. Его руки в перчатках сковали, будто корсетом. Ни одно касание не причинило ей боли — ни дать - ни взять! Но и привычной нежности тоже не было. При виде решительного лица спутника, страшное наваждение, наконец, минулось... и сменилось горькой, обидной досадой, на него и на себя. Освободившись от цепких объятий уже у ворот, она воскликнула, поправляя на плечах редингот: — Как ты смел так... Деспот! Я тебе не кукла, и не девка дворовая! — Я тоже не дитя малолетнее, чтобы опекать меня супротив воли! — процедил Саша. Пока что во всем происходящем ему видно было только себя в роли посмешища. — Может, тебе и чувства мои лишние? — её лицо запылало от возмущения. — Даже не смей так говорить, слышишь? — он проговорил тихо, внутри весь клокоча, а напрягшиеся желваки на щеках и вовсе сделали его лицо каким-то злым. После этого оба замолчали, и карете не проронили ни слова. Белов угрюмо уткнулся взглядом на апрельский пейзаж за окном. Анастасия украдкой посматривала на него, столь неприступного, и закипала от сотни мыслей, прогоняя прочь совсем низменные.