Discere. Vivere. Ut Amor.

Хэнк умудряется забыть. За последние несколько месяцев Коннор адаптируется настолько искусно, что становится легко забыть о его нечеловеческой природе. Что каждая эмоция, проступающая на оживлённом лице, тому абсолютно в новинку. Хэнк забывает, что он учит демона чувствовать. Забывает, что таким образом он выполняет часть сделки, подписанной кровью и скреплённой поцелуем. Но он ни на минуту не забывает о Коуле. Просто это всё меньше похоже на сделку и всё больше похоже на то, что он просто ждёт, пока его сын вернётся домой, параллельно обучая неловкого новичка основам работы в полиции. Так что напоминание ошеломляет Хэнка как удар в живот и ушедшая из-под ног земля. Коннор, безжалостные глаза которого наполнены новой эмоцией, определённой Хэнком как ярость, стоит с пистолетом в непоколебимых руках. От дула поднимается дымок, и в воздухе звенит эхо одиночного выстрела. И подозреваемый. Мёртв, лежит на полу с пулевым отверстием точно по центру лба. Ни один человек не смог бы совершить настолько прицельный выстрел с трёхсот метров. — Коннор... — едва выдавливает из себя это имя Хэнк. Коннор опускает пистолет, убирает его в кобуру и оборачивается к Хэнку, а в глазах — огонь. Подозреваемый убегал, Коннор гнался вслед, несмотря на то, что они расследовали всего лишь нарушение порядка, и у них даже не было улик. Коннор среагировал как хищник. Хэнк увидел, как Коннор рванул за подозреваемым с нечеловеческой скоростью, и мужественно принял участие в погоне. Адреналин зашкаливал, все инстинкты призывали действовать и, несмотря ни на что, догнать подозреваемого раньше Коннора. И пока Коннор продирался через городские фермы и скакал по крышам и движущимся поездам, Хэнк, доверяя своему нутру, побежал тому наперерез сокращённым путём. Потребовалась хренова туча усилий и ругательств, но он схватил парня раньше, чем Коннор, и потянулся за наручниками. Однако Хэнк не ожидал, что парень столкнёт его с крыши. Как и не ожидал он яростного рычания, с которым Коннор поймает Хэнка за руку и резко затащит обратно, подальше от края. Хэнк сумел лишь взять паузу, захлёбываясь собственным страхом. Подозреваемый удалялся в его поле зрения. До тех пор, пока Коннор не достал пистолет и не выстрелил. — Коннор, — выдавливает вновь Хэнк, пытаясь подняться. — Ты... Нам нельзя... Он мог быть невиновен! Яростное выражение на лице Коннора снова превращается в спокойную маску. — Он убегал. Это — свидетельство его вины. — Ага, да это потому, что к нему на порог заявились два офицера! Он, поди, испугался до усрачки! — Меня это не волнует, — говорит Коннор, презрительно кривя рот. Презрение. Ещё одна новая эмоция. — Если бы он не попытался тебя убить, я бы догнал и задержал его. — Так... Ты, что, застрелил его, потому что он столкнул меня с крыши?! — Да, — отвечает Коннор, будто это самая простейшая на земле вещь, неоспоримый факт. — Он пытался тебя убить. Этого достаточно. — Коннор... — Хэнк понятия не имеет, как это донести. Даже не знает, с чего начать. — Нельзя просто... Убивать людей. У него могла быть семья. Он даже мог быть невиновен. А ты убил его. — Если бы ты разбился насмерть, — говорит Коннор, — а он остался в живых, он страдал бы намного сильнее. Я проявил милосердие, сделав его смерть быстрой. Голова Хэнка кружится, на его ладони горит не до конца заживший порез: тот служит напоминанием заключённой сделки. Коннор — не человек, он демон, имеющий специфическое понимание жизни и смерти. — Это неправильно, Коннор, — Хэнк сжимает ладонь в кулак вопреки боли. — Нельзя забирать жизни по желанию... Даже если ты думаешь, что это правильно. Я жив, ты меня спас, но он теперь мёртв. И его вина не доказана. — Я могу выяснить, — говорит Коннор, — если прикоснусь к телу, я могу... — Нет! — Хэнк кричит, переполненный бессилием. — Не в этом дело! Убивать неправильно, Коннор! Говорил же я тебе, только самозащита, а не убийство! Боже правый... В этот момент Коннор вздрагивает и морщится. — Он пытался тебя убить, — снова начинает Коннор, но уже менее уверенно. — Я не мог... Оставить это без наказания. — Ты — не судья, присяжные и палач, — Хэнк теряет терпение. — Не тебе решать, кому жить, а кому умереть. — Вот только я решаю, возвращать твоего сына или нет, — говорит Коннор, и это как резкая, болезненная пощёчина. — Вау, — горько смеётся Хэнк. — Вау, это... Это блядски низко, даже для тебя, — он проводит рукой по лицу. — Я думал... Знаешь, я действительно думал, что ты учишься. Но ты навсегда останешься сраным бессердечным куском демонского дерьма. Тебя не изменить. Хэнк отворачивается и направляется к пожарному выходу. Коннор его не зовёт. Не слышно следующих по пятам шагов. Что-то ноет в груди. Хэнк прижимает руку к сердцу и отправляется домой: на него наваливается утомление. Когда он приезжает, Коннора дома нет. Ожидаемо. — Хэнк просыпается с тёплой тяжестью на ногах под запах свежего кофе из кухни. Он протирает глаза, зевает и садится, любя треплет огромную голову Сумо между ушей и почёсывает тому шею. Когда удаётся сфокусировать зрение, он замечает фигуру в дверном проёме: по кружке кофе в каждой руке и явное выражение тревоги на лице. — Доброе утро, лейтенант, — мягко произносит Коннор. — Не думал, что ты вернёшься, — говорит Хэнк. — У нас есть договор, — поясняет Коннор. — Я услышал твой зов, и я ответил. — Этот твой договор, — повторяет Хэнк с насмешкой. — Больше тебя ничего не волнует. Стоит вышвырнуть твою задницу из моего дома. — Понимаю, — говорит Коннор. — Но прежде чем ты меня дефенестрируешь, мне хотелось бы поговорить. — Прежде чем я что. — Выбросишь меня в окно. Или за дверь. В зависимости от предпочтений. — Это... Это сейчас шутка была? — Кажется, так. Хэнк вздыхает. — Давай сюда кофе, тогда поговорим. Выдыхая, Коннор заходит в комнату. Хэнк нарочито игнорирует облегчение в этом выдохе и принимает у присевшего на кровать Коннора кружку. Матрас даже не прогибается. Сумо тихо пыхтит, и Коннор отвлечённо чешет того за ушами. Пёс прикипел к демону быстрее, чем к Хэнку однажды. Предатель. — Я, — начинает Коннор сбивчиво, — столкнулся с трудностями. Эмоции, с ними весьма... сложно. Кажется, я испытываю множество эмоций за раз. — Ага, а как иначе, — говорит Хэнк, отпивая кофе. Чёрный, обжигающе горячий, с шестью ложками сахара. Идеально. — Почти никогда не бывает одной эмоции за раз. Эмоции — спутанная хренотень. — Так я и подозревал, — бормочет Коннор. — Это... Ошеломляет. Для многих из них я не могу подобрать названий, и это, я полагаю, меня пугает. Некоторые эмоции более выразительны, чем остальные. Их сложнее игнорировать. Из-за них становится трудно думать логически. — Да, в этом соль, — говорит Хэнк. — Это человечность. Не только эмпатия или чувство того, что ты жив. Это ещё и эгоизм, совершение ошибок, когда ты всё похериваешь и потом просишь прощения; это смех сквозь рыдания. В этом нет логики. Но так уж оно есть. Коннор долгое время молчит. Он ставит свою кружку на прикроватную тумбу. Освободив руки, он начинает их заламывать: привычка, которая за последние месяцы проявляется чаще. — Эмоции могут вызывать физическую боль? — О да, — фыркает Хэнк, — чёрт возьми, ещё как. — Мне больно, Хэнк, — говорит Коннор, и его глаза — которые, оказывается, уже не чёрные, а древесно-карие — полны упомянутой эмоции. — Я чувствую в груди боль, которую не могу объяснить. Я… Насчёт вчера. Я не могу перестать думать о вчерашнем дне, и это больно. Хэнк, Я… Если бы я мог вернуться туда и взять свои слова обратно, я бы это сделал. Они были несправедливыми, нельзя было так говорить. Я… Прости меня, пожалуйста, Хэнк. — Это… Это чертовски хорошее извинение, — хрипит Хэнк.— Намного лучше, чем в прошлый раз. — Потому что я говорю это искренне, — настаивает Коннор,— я это знаю. — Да, — говорит Хэнк, — я тоже это знаю. И я принимаю твоё извинение, говнюк адов. Тело Коннора будто бы полностью расслабляется, и это как небо и земля по сравнению с неподвижностью, так действующей на нервы четыре месяца назад. — Спасибо, — приглушённо произносит Коннор. — Когда ты злишься на меня, это… Мне не нравится чувство вины и отчаяния. — А кому нравится?— говорит Хэнк. — Но чувство вины помогает нам стать лучше. Это значит, что ты учишься различать, что правильно, а что нет. И это человечно. Коннор улыбается по-новому. По-особому мягко и щемяще нежно; эта улыбка тянет за что-то в глубине грудной клетки Хэнка. Он резко отпивает кофе, надеясь тем самым скрыть покрасневшие щёки. — Пока ты моешься в душе и собираешься, я выгуляю Сумо, — сообщает ему Коннор. — Мне нравится с ним гулять. Это…расслабляет. — Коннор? — Да, Хэнк? — У тебя получается. Для всех эмоции — дело тонкое. Даже для меня, а я чертовски стар. Коннор некоторое время о чём-то размышляет, но в итоге хлопает себя по бедру, чтобы подозвать Сумо. Огромный зверь шумно спускается с кровати. — Спасибо, Хэнк, — тихо произносит Коннор на выходе из комнаты. — — Хэнк? — М-м-м-м? — Ты не спишь? — М-м-м-м... Вот и всё, что может выдавить Хэнк, в тепле и уюте разлёгшийся на диване под тихое звучание фильма на фоне. Он уже не обращает внимания на происходящее на экране, лишь борется с дремотой с переменным успехом. Фильм он включил по большей части для того, чтобы занять Коннора, в самому в это время отдаться расслаблению после трапезы. Оказывается, Коннор невероятно хорошо готовит. — Можно задать тебе вопрос? — М-м-х-м… Валяй... — Как ощущается любовь? Хэнк тут же пробуждается. Твою мать. Он садится, протирает ладонями глаза и глубоким вдохом прогоняет сонливость из своего сознания. Коннор сидит в кресле, закинув ногу на ногу. На нём чёртов неизменный синий костюм, и, сюрприз-сюрприз, никто в участке не обращает на это внимание. Бесит это только Хэнка. — Почему спрашиваешь? — Дело в чувстве, для которого мне сложно найти название. Я теперь знаю почти все эмоции. Я понимаю вызываемые ими реакции и могу различить даже переплетающиеся между собой чувства. Но любовь... Она мне незнакома. Я не чувствовал её и не в состоянии её распознать. — Ладно, эм... Так... — для такого ему нужен кофеин. Или алкоголь. Да что угодно уже. Он тянется за полупустой бутылкой пива на журнальном столике и делает глоток, морщась от потеплевшего напитка. Коннор наклоняется вперёд и касается стеклянного бока бутылки кончиком указательного пальца. По стеклу расползается лёд, и следующий глоток такой холодный, будто пиво только что достали из холодильника. — Нихера себе, — говорит Хэнк, — спасибо. Коннор наклоняет голову. — Так, эм... Что же... У тебя есть... Хоть какое-нибудь понимание любви? — Нет, — отвечает Коннор. — Кажется, что это — последняя эмоция, которую мне нужно понять. — О. Уже... Почти всё? Последняя эмоция, и часть сделки со стороны Хэнка выполнена? Почему это ощущается как удар под дых? — Любовь — это... — Хэнк спотыкается, пытаясь придумать ответ. — Она... Ну, есть разные виды. Поверхностная любовь, семейная любовь, романтическая любовь... Чёрт, Коннор, там столько всего понамешано. — Семейную любовь я понимаю, — говорит Коннор. — Правда? — Да, — Коннор кивает, — но её я узнал не от тебя. — А. Значит ли это, что...? — Это никак не влияет на нашу сделку. — Хорошо. — Поверхностную любовь, как ты выразился, я тоже в некоторой степени понимаю. Например, твоя страсть к Детройт Гирс или твоя чрезмерная привязанность к виски и красному мясу, даже когда тебе известно, что они делают с твоим здоровьем. — Коннор, если это — замаскированная лекция... — Но романтическую любовь, — не прерываясь, продолжает Коннор, — я не понимаю. — Я тоже, — неуклюже шутит Хэнк. — Слушай, это... Любовь, она... Блядь, я не знаю... — он тяжело вздыхает. Всё, что приходит на ум — это смутные воспоминания о бабушкином цитировании Библии перед каждым рождественским ужином. Он понятия не имеет, откуда это возникло в его сознании именно сейчас, но отделаться от воспоминания не выходит. Любовь терпелива, добра. Она не завидует и не хвалится, она не гордится. Не может быть грубой, она не ищет выгоды себе, она не вспыльчива и не помнит зла. Любовь не радуется неправде, но радуется истине. Она всё покрывает, всему верит, всегда надеется и всё переносит. Любовь не перестанет существовать никогда. Не то чтобы он мог сказать это демону. Цитировать Священное Писание? Да тот поджарится. — Любовь светла, — наконец произносит Хэнк, — она как комфорт, как безопасность. Как когда ты смотришь на кого-то и понимаешь, что ничего не страшно, если этот кто-то рядом. Это горячий кофе, приготовленный как ты любишь; это — то, как успокаивает тебя запах жасминового чая, хотя тебе даже не нравится его вкус. То ощущение отдыха, когда вы наедине. Хэнку нужно замолчать. Заткнуться нахер. Но он не может остановиться. — Это карие глаза, — тихо говорит он. — И синий цвет. Это запах льда и холодного утра. Это внезапные и слишком личные вопросы в четыре утра, потому что тебе любопытно, и ты получаешь ответ, даже если тот, кому ты задаёшь вопрос, хочет спать. Коннор медленно двигается вперёд, будто боясь спугнуть дикое животное, пока Хэнк как дурак выворачивает свою душу наизнанку. Когда Хэнк замолкает, Коннор уже рядом, в сантиметрах от его лица; глаза того теплее, чем Хэнк привык. Его губы на ничтожном расстоянии от губ Хэнка. Запах зимнего рассвета. — Я понимаю, — шепчет Коннор и сокращает оставшееся расстояние. И шрам на ладони Хэнка, свидетельствующий о их сделке, воспламеняется болью, но Хэнку абсолютно плевать, потому что на его губах ледяные и невероятно мягкие губы Коннора. Руки того обхватывают лицо Хэнка как самую хрупкую в мире вещь, но Хэнк хочет по-другому. Ему не нужна мягкость. Он хочет Коннора вместе со всей бурлящей под его кожей густой демонической энергией. Он хочет этого до боли, и, потому что Коннор прекрасный и непостижимый, тот всё понимает. Хэнку не нужно ничего произносить: руки демона уже скользят выше, к его волосам, сжимают пряди и тянут за них, откидывая голову Хэнка, чтобы покрыть укусами его нижнюю челюсть. — Коннор... — Хэнк в состоянии лишь цепляться за ворот его костюма и ловить ртом воздух. Коннор низко и звучно рычит, забираясь к нему на колени, и Хэнку приходится поднять подбородок, чтобы вновь поймать эти губы, жадно вдыхая, когда их рты соединятся. У Коннора холодный язык, но от соблазнительного скольжения невозможно оторваться; вкус жасмина и мяты заполняет рецепторы. Пальцы Коннора скользят по его скальпу, спутывая волосы; он мягко постанывает Хэнку в рот. — Хэнк, — мурлычет Коннор, кусая его нижнюю губу, — Хэнк. Необычно слышать на губах демона своё имя, произносимое подобно молитве: это пускает разряд вдоль позвоночника. Внезапно руки Коннора пропадают из волос Хэнка, вместо этого стягивая с него кофту и отбрасывая её подальше. — Я тебя хочу, — рокочет Коннор, бережно прикусывая шею Хэнка там, где биение пульса ощущается отчётливее всего. — Ты научил меня желанию, Хэнк. Теперь научи меня удовольствию. Рот Хэнка пересыхает, и дыхание захватывает, но желание взаимно, его член дёргается под тканью домашних штанов. Коннор это, конечно же, замечает: его лицо озаряется, будто он только что получил чёртов подарок. Коннор медленно подаётся вперёд, и Хэнк под ним вздрагивает, сжимая руками худые бёдра. — Спальня, — выдавливает Хэнк, — нам нужно... В спальню. Движение воздуха вокруг дезориентирует, и стены гостиной сворачиваются, а затем Хэнк падает на спину: он уже не опирается о спинку дивана, а лежит, распластавшись на матрасе с нетерпеливым демоном, обвивающим ногами его талию. — Какого хрена? — шипит Хэнк, оглядываясь по сторонам. — Как... Как ты это... — Время и пространство подвластны моей воле, — отвечает Коннор, скользя руками по груди Хэнка. — Что сказать? Мне не терпится. — Можешь сказать, что ты останешься в позе наездника, — говорит Хэнк, — потому что это — всё, о чём я могу думать. Ладно, ещё о том, как сильно я ненавижу этот чёртов костюм. Коннор улыбается, и Хэнк готов поклясться, что видит мелькнувшие кончики удлинённых клыков. — Лучше? — мурлычет демон, и Хэнку требуется время, чтобы адаптироваться к внезапному виду полностью голого тела Коннора над ним. — О-о-ох, — отвечает Хэнк, — ага, да. Очень лучше... Намного лучше. Коннор... Блядски великолепен. Бледная кожа с веснушками на плечах, мягкие линии лёгкой мускулатуры на руках и животе. Его член аппетитно изгибается, твёрдо упираясь в живот и истекая смазкой. — Хэнк, — хнычет Коннор, склоняясь, чтобы обвести холодным языком тату на груди Хэнка. — Я тебя хочу... Хэнк не может выговорить ни слова, так что он бросает эту затею и опускает ладони на ягодицы Коннора. Тот издаёт шокированный стон и выгибает спину. Как грузовик на полной скорости, в сознание Хэнка врывается одна мысль. — Ты когда-нибудь...? Коннор отрицательно качает головой, поймав нижнюю губу зубами. — Не в этом теле. Хэнк может лишь догадываться о значении этих слов, но сейчас не до этого. Сминая ягодицы Коннора, он слышит тихие обрывистые стоны в ответ. Подаваясь бёдрами вверх, Хэнк преследует долгожданное трение. — Хэнк, — стонет Коннор, впиваясь ногтями в его кожу. — Пожалуйста. — Мне нужно... Подвинься, я сниму... Ах. Нет, Коннору совсем не нужно двигаться. Одной мысли достаточно, чтобы штаны Хэнка исчезли. Ощущение холодных бёдер на разгорячённой талии заставляет вздрогнуть. — Верни мне их потом, — говорит Хэнк, — это мои любимые штаны. Коннор ухмыляется и вновь склоняется для глубокого поцелуя, нестерпимо медленно двигая бёдрами. Хэнк охает, не разъединяя поцелуй, прогибается и тянется дотронуться до каждого сантиметра холодной кожи в зоне досягаемости. — Трахни меня, — низко мурлычет Коннор ему в рот. Хэнк пытается думать, несмотря на пелену возбуждения. Включить логику. Им нужна смазка. И логика. Может быть, только смазка. — Нет, не нужна, — тихо выдыхает Коннор, продолжая движение бёдрами и тем самым выдворяя все связные мысли из головы Хэнка. — Я не хочу... Навредить тебе. — Демон, — выговаривает Коннор сквозь стон. — Что... — начинает предложение Хэнк и захлёбывается словами, когда Коннор приподнимается, обхватывает пальцами член Хэнка, выбирает угол проникновения и медленно опускается. Хэнк не в состоянии сдержать вскрик. Он не знал, чего ожидать, и ощущение невероятно тугой влажности превзошло всё. Хватая бёдра Коннора, он пытается перевести дух. — Блядь, Коннор... — хрипит Хэнк, задыхаясь. Коннор отвечает дрожащим стоном и чудесным изгибом спины. Он выглядит как неземное, почти святое создание, но Хэнк чувствует ток тёмной энергии, пульсирующий под кожей Коннора, дающий понять, что тот — намного большее. Коннор совершает движение бёдрами, и от искры удовольствия в глазах плывёт. Коннор над ним прерывисто дышит, раскрыв рот в немом крике удовольствия, когда вновь опускается на член Хэнка. — Х-Хэнк, я... — Коннор вздрагивает и громко хнычет, а когда тот опускает взгляд на Хэнка, становится видно, что его глаза вновь почернели, но они отнюдь не пусты. — Я... — вновь пытается выговорить он, но прерывается со вскриком, когда Хэнк резко вскидывает бёдра. Недостаточно. Хэнк сгибает ногу в колене, хватает Коннора за талию и, ещё не растеряв сноровку, резко опрокидывает того под себя. Демон поднимает взгляд с затянутой чёрным склерой. Тот жаждет близости, его твёрдый член поднимается над животом, и Хэнк любит... Он любит... Хэнк двигает бёдрами жёстко и быстро, оперевшись руками в матрас по обе стороны от головы Коннора. Ему оказана честь видеть то, как ясность мысли покидает лицо, глаза теряют фокус, и рот расслаблено открывается, высвобождая серию стонов, в то время как Хэнк вколачивается достаточно глубоко, чтобы выбить воздух из лёгких. Это прекрасно, и Хэнку не продержаться долго, так как пружина удовольствия в низу его живота сжимается сильнее с каждым движением внутри тугого жара. Он дрожит и запинается в ритме, когда Коннор обвивается холодными ногами вокруг его нагретой талии. — Х-Хэ-энк, — вытягивает Коннор, выгибая спину. Его тембр многослоен, будто тот говорит тысячами голосов сразу. — Блядь, Хэнк, не останавливайся... — Ни за что, — задыхается Хэнк, оглаживая рукой рёбра Коннора. — Хочу, чтобы ты кончил для меня. — Т-так близко, — хнычет Коннор, прикусывая губу так, что от усилия проступает кровь. Хэнк склоняется для поцелуя, и Коннор рычит напротив его рта, цепляясь за плечи Хэнка и создавая трение для своего члена между их животами. Тело Коннора сотрясает дрожь, он разрывает поцелуй и запрокидывает голову с трепещущим вскриком, заливая им животы и отчаянно впиваясь ногтями в плечи Хэнка. В Хэнке пробуждается нечто первобытное; энергия, пульсирующая под кожей Коннора, просачивается в его тело, переиначивая и усиливающая ощущения. Переставая дышать, Хэнк вскрикивает и следом проваливается в забытье, сосредотачивая своё восприятие лишь на Конноре: его прекрасном лице, его пьянящем запахе, его отчётливом вкусе на языке Хэнка. Его руки дрожат от усилия: опираться на них уже невозможно, и с тихим стоном, подначиваемый руками Коннора на его плечах, Хэнк падает, растекаясь по благословенно прохладному телу под ним. — Этого не должно было произойти, — шепчет Коннор. Хэнк, слишком уставший, чтобы выдумываться в смысл сказанного, отвечает сонным мычанием. Ещё труднее становится, когда прохладные пальцы начинают нежно прочёсывать его волосы, сильнее убаюкивая. — Останься, — бормочет Хэнк. Пальцы Коннора замирают в его волосах. — Спи, Хэнк, — тихо произносит Коннор в ответ. — Я останусь. Хэнк издаёт удовлетворённый звук и подчиняется. — — Просыпайся! Хэнк стонет в подушку. — Давай, просыпайся! Хэнк стонет вновь. На этот раз громче. — Папуль, пойдём, я хочу погулять с Сумо в парке! Хэнк распахивает глаза и вскакивает в сидячее положение, бешено озираясь по сторонам. Обзор закрывает радостно улыбающееся лицо его сына. — К-Коул? — задыхается Хэнк. — Давай, пап, я хочу поиграть! — Конечно, парень, просто... Дай мне секунду, чтобы проснуться, хорошо? Потом пойдём в парк. Папа... Папа всё ещё полусонный. — Хорошо! — щебечет Коул, разинув рот в улыбке. Он уже собирается слезть с кровати, но Хэнк бросается вперёд, притягивая того в объятия. Ему нужно знать наверняка, что это — не сон. Маленькие руки крепко обнимают его за шею. Глаза Хэнка покалывает. Это Коул, он рядом, живой, тёплый и дышащий. — Я так тебя люблю, — с трудом произносит Хэнк. — Ты ведь знаешь это, Коул? Я так сильно тебя люблю. — Я знаю! — отвечает Коул с непосредственной весёлостью, присущей шестилетнему ребёнку. — Я тоже тебя люблю, пап. Хэнк делает трясущийся вдох и заставляет себя разжать объятие. — Иди поиграй с Сумо в гостиной. Я приду через минуту готовить завтрак, ладушки? — Ладушки! — Коул спрыгивает с кровати и мчится в гостиную. Раздаётся счастливый лай Сумо, и ответное хихиканье захватывает дух. Ненадолго оказавшись в одиночестве, Хэнк прячет лицо в ладонях и даёт крупным слезам покатиться по щекам; молчаливые рыдания сотрясают его плечи. Его сын, его сын. Он жив. Он дома, где он и должен быть. Сделка сработала, и Коул здесь. Хэнк отчаянно старается взять себя под контроль. Ему нужно встать, одеться, приготовить завтрак и сводить сына в парк. Из глаз проливаются свежие слёзы, и щёки болят от широкой улыбки. Первым делом он расцелует Коннору его глупое лицо. Расцеловал бы... Если бы Коннор был рядом. Хэнк соскакивает с кровати — и когда он надел пижаму? — и торопливо идёт в гостиную. Коул и Сумо игриво катаются по полу, один их вид грозит большим количеством слёз. Но Коннора будто след простыл. Он ушёл. Сделка выполнена. Хэнк медленно разматывает бинт на ладони. Порез зажил начисто. Не осталось даже шрама. Это конец. Хэнк тяжело сглатывает. Высокий смех Коула возвращает его на землю. — Коул? — зовёт Хэнк, изо всех сил стараясь звучать расслаблено. — Хочешь блинчиков?