Метаморфоз

Паническая атака, смешанная с чувством восторга, выбила ее из колеи на долгий час. Одно дело - слизеринский ублюдок во снах, другое - здесь. В одной клетке с ней. Все, что находилось теперь за пределами стен ее палаты - пугало. Она тщетно пыталась объяснить себе, что ничего страшного, по сути, не случилось. Это был всего лишь Малфой. Тот же надменный индюк, что и семь лет назад. С тонной спокойного самодовольствия, способной перевесить всю больницу святого Мунго. Они просто не будут пересекаться. Совсем скоро она вообще перестанет пресекается с окружающей реальностью. Эта мысль делала ее жизнь почти выносимой. Стрелки невидимых часов ползли к ужину, значит скоро ей придется явить себя внешнему миру. Время внутри больницы потеряло всякий смысл, и Гермиона помнила о его существовании лишь по привычке. В коридорах больницы было светло и уютно. Мимо ее палаты бездумно брели пациенты в просторных одеждах пастельных тонов. Некоторые из них улыбались ей, некоторые даже здоровались, другие блуждали потерянным взглядом по стенам и не обращали ни на кого внимания. Гермиона влилась в этот поток, возвращаясь мыслями к сегодняшнему утру. Искаженное бледное лицо мгновенно всплыло перед глазами. Коридоры больницы святого Мунго отличались редким минимализмом: цвет стен менялся от светло-голубого до нежно-кофейного, но они всегда оставались пустыми: не было картин, привычных по Хогвартсу, не было свечей, факелов и невозможно прекрасного потолка, отражающего небо. Зато здесь было куда безопаснее, и сама атмосфера была уютно-успокаивающая. Потолки коридоров увивались лепнинами, лозами, ягодами, цветами, среди них сновали птицы, и летали каменные бабочки. Иногда гипсовые бутоны цвели, распускаясь прямо на глазах. Почти все окна уходили цветными витражами от пола к потолку, и Гермионе нравилось смотреть, как сквозь них бьет солнечный свет. Личный кабинет заведующего крылом душевно больных, пожалуй, был единственным местом во всем корпусе, насыщенным красками и темными оттенками. Где-то в самом центре крыла раскинулся сад, как символ жизни в этом полумертвом пространстве. Если все дороги вели в Рим, то все коридоры непременно приводили к этому саду, если тебе туда нужно, конечно. Там обитала зелень и свежесть - сад покрывал огромный стеклянный купол, обнажающий небо. Некоторым пациентам разрешалось иметь свой цветник - своеобразная терапия. В столовой в четыре параллельных ряда тянулись островки коротких столов, на которых всегда появлялась очень скромная трапеза: хогвартским изобилием здесь и не пахло. Где-то с краю располагалось волшебное окошечко, из которого крохотная рука женщины-полуэльфа протягивала больным лекарства. - А, мисс Грейнджер, – приветливо заулыбалось ей румяное лицо в окне. – Так, так, так, вам прописана… Ага, вот! Она вынужденно растянула в ответ ноющие от ссадины губы, изображая подобие улыбки, внутренне отторгая это радушие. Гермионе протянули небольшой, с наперсточек, стаканчик, полный коричневатой жижи. Она безропотно его приняла и поспешно убралась от окна, чтобы не мешать остальным. Эту жижу явно придется пить залпом, настойка представляла собой несусветную гадость, внушающую отвращение одним только видом. Рука ее замерла, остановленная на пол пути, потому что глаза случайно встретились с колючим туманом малфоевских радужек. Лицо у него бледное и злое, злее, чем обычно. Даже отсюда она видела, как его зрачки расширились и тотчас сжались, словно рот морского анемона, поймавшего добычу. Он смотрел на нее – впервые – осознанно-сфокусировано. Гермиона вздрогнула от ощущения его взгляда, блуждающего по лицу, руке, круглому боку стаканчика. Глаза сощурено пожирали движения. Малфой сидел за столом, отдельно от остальных и сминал длинными, узловатыми пальцами пшеничный хлебец. Непонятно почему, она никак не могла отвести взгляд от этого акта вандализма. Точно так же, во снах, он разрушал ее жизнь. Его платиново-белые волосы спускались неровными прядями почти до середины шеи и эта деталь проводила неприятную параллель с его отцом. Склизкий ком встал где-то в горле. Яблоко от яблоньки... Еще секунду она позволила ощущать на себе холод презрения, а затем резко опрокинула стопочку.

*

Грязнокровка закинулась подсунутым ей лекарством, словно водкой, поморщилась и чихнула в ладони, застыв на пару секунд в таком положении, а затем резко выпрямилась, оторвав руки от лица и метнула в его сторону уничижающий взгляд. Чертова дура. Губы Драко сами собой растянулись в едкой ухмылке. Она, видимо, думает, что презирает его, но эта идиотка не имеет ни малейшего понятия о презрении. О чистом, породистом, впитанным с молоком матери. Его раздражало все, начиная с того самого момента, как авроры обнаружили и скрутили его, мгновенно доставив в это чертово место, до краев наполненное идиотизмом. Целители расхаживали по коридорам в своих лимонных халатах, целители постоянно улыбались как полные кретины. Он едва удержался, чтобы не заехать одному по роже, когда тот сегодня попытался заставить его принять какую-то дрянь. Драко едва почувствовал, как острый край разломанного хлебца впился в его ладонь. Внутри с новой силой начала клокотать злость. После падения Лорда его родителей сразу же отдали под суд, а после определили в Азкабан. Его, Драко, ждала та же участь, если бы не старания матери. Он мог лишь догадываться о том, что и кому она пообещала или дала, но его «всего лишь» определили в больницу святого Мунго на несколько месяцев, пока целители не "решат", что он психически здоров и не способен нанести никакого ущерба социуму или себе. Узнав о решении совета, он сбежал. Около месяца ему удавалось успешно скрываться: Китай, Ирландия, Индия и последнее его пристанище - Сибирь. Он жил в лесах дикарем, пока случайно не наткнулся на местного чародея-отшельника. Совершенно неадекватного, по мнению Драко. Отшельник звался Маяковским, в совершенстве знал четыре языка и был донельзя груб и суров. Он много выпивал и творил непонятного рода магию. Драко помнил, как под пристальным взглядом мутно-зеленых глаз, он пил отвратительную прозрачную жидкость в деревянном домике прямо посреди замерзшего Байкала. Он пил и чувствовал, как изнеможение и тоска растворяются в сентиментальных объятиях маслянистого алкоголя. Потому что Маяковский - этот неотесанный грубый старик - принес ему, воистину, хорошую весть. Его отец умер. Об этом, оказывается, уже несколько недель орали все министерские - и не только - СМИ. Скиттер отшлифовала своим "острым" язычком все подробности побега, провал и казнь Люциуса. Обсосала эту новость со всех сторон, не оставив шероховатостей. И теперь он чувствовал опустошение и... смутную радость. - Какой был твой отец? - хрипло спросил старик, чокая дно стопки о исколотый ножевыми стол. - Как отец - душка. - Tu regrettes qu`il est mort? - Спросил старик. - Забыл как это лучше на вашем, возраст. Драко знал, что он врет. Такие ничего не забывают. - Non. Absolument pas, je regrette qu`il ait vecu. Маяковский хмыкнул, утирая сивую бороду тыльной стороной ладони. - Mais sans lui...* - Не было бы? Я бы не расстроился. Небытие не пугает меня. Я был "ничем" целую вечность и не скажу, что это так уж плохо. Драко сжал пальцы так, что побелели костяшки. - Мой отец вышвырнул меня из дома в десять лет, потому что я, сопляк, не окупал свое существование. Я чуть не сдох на улицах Ленинграда, зато теперь - кремень. Ничто уже не сможет меня убить. За это я должен сказать ему спасибо, он сделал меня сильнее. Спасибо. Он, Драко, должен сказать своему отцу спасибо. Драко слушал. Слушал истории старика, настолько дикие, что в сравнении с ними то, что творил Темный Лорд, казалось несуразной детской шалостью. Именно тогда прямо в центре комнаты материализовались четверо авроров, доказав, что счастье и безмятежность не могут длиться вечно. Маяковский сидел с невозмутимым лицом, пока мракоборцы сшибали заклинаниями всевозможные предметы в его скромной халупе, пытаясь обезоружить Драко. Сэвидж, кажется, даже снес экспелиармусом со стола жестяную кружку, разлив по поверхности раствор уксуса, сильно разведенный с водой, который Маяковский использовал в качестве "закуски" к водке. Хозяин домика лишь оценивающе приподнял бровь и аккуратно наполнил свою стопку новой порцией. Когда Праудфур, все же, вышиб из рук Малфоя палочку и его скрутили, Маяковский подал голос: - Ну и погром вы здесь устроили, мальчики. Сэвидж скептически скривился, глядя на обросшего хозяина берлоги: его длинные, седые волосы падали на лицо неопрятными прядями, весь подбородок покрывала густая борода. - Министерство магии, отдел по борьбе с темными силами. Приносим свои извинения за доставленные неудобства. -Это он то, - Маяковский кивнул в сторону Драко, - темные силы? О, и я клал свой огромный хрен на ваши извинения, - Маяковский налил еще водки, глядя прямо перед собой. - Вы находитесь на территории России, здесь все клали хрен на ваши властные структуры. Отпустите парня и проваливайте отсюда, пока целы. Драко удивленно взглянул на ссутулившегося почти-старика. Мракоборцы залились краской, единственная девушка - Элия Долорес, рассержено сделала шаг вперед: - Как вы смеете... - Заткнись, милочка, - Маяковский нехотя отодвинул стул и развернулся к ней лицом, открыто глядя в глаза молодой женщине. - Вы не можете трансгрессировать на нашу территорию, минуя разрешения Ведомства, а у вас его нет, потому что чтобы получить его, нужно пройти десятый круг ада - бюрократический аппарат, а это долго и малопродуктивно в вашем случае. У вас нет ни времени, ни желания возиться с канцелярскими крысами Внешнего ведомства. А посему, катитесь-ка, братцы, отсюда. В хижине повисла густая тишина. Она была настолько вязкая, что Драко, казалось, ощущал ее кожей. - Я знаю тебя, - тихо произнес Праудфур. - Ты один из самых знаменитых русских магов-физиков, не ты ли был изгнан из рядов ваших авроров за неповиновение? - За неповиновение... - фыркнул Маяковский и встал, немного шатаясь. - Не нужно нам доказывать свое превосходство, мы все прекрасно знакомы с вашей историей, ее преподают нам, в качестве антипримера для подражания, - Праудфур в показной задумчивости постучал пальцем по подбородку, словно припоминая что-то. - Кажется, где-то в Москве живет ваша дочь? Валентина, да? Славное имя. Мы могли бы наведаться к ней в гости, как считаете, коллеги? Она наверняка будет несказанно "рада" тому, что ее папочка жив... Взгляд Маяковского потемнел и впился в лицо Праудфура, расплывшегося в наглой улыбке. Пурга за окном улеглась, небо разъяснилось. Малфой внезапно понял, в какой они все опасности - от Маяковского била Сила. Она заполнила собой комнату, заставляя все звенеть от накала. - Прочь. Тихий голос раскол воздух пополам, и Малфой ощутил, как его скрутила трансгрессия. Драко слегка прикрыл глаза, смакуя эти воспоминания, взращивая внутри ненависть к этим людям. Даже радость от смерти отца не успокаивала его гнев. Ненависть, пожалуй, все, что у него осталось. Какое "счастье", что ее теперь есть на кого обрушить. Чертова грязнокровка здесь. Драко опять нашел ее взглядом. Она сидела, понуро опустив голову и вяло ковыряла в тарелке тыквенную кашу. Рядом с ней - женщина с аккуратно расчесанными черными волосами безостановочно что-то бормотала, глядя прямо перед собой. Грейнджер изредка бросала на нее затуманенный взгляд, явно не понимая, что это вообще такое. Грейнджер выглядела поломанной. И потасканной. Как гриффиндорская шлюха. Интересно, сколько здешних целителей успели нагнуть ее над столом и задрать юбку. Драко скривился, почему-то представляя вместо этих целителей себя. Тошнота моментально скрутила его желудок. Даже думать об этом мерзко. И он не думает. Но еще два дня наблюдает за ней. Грязнокровка появляется в столовой исключительно под руку с дежурной целительницей, которая тут же усаживает ее за стол и всовывает ей в ладони маленький стаканчик с каким-то зельем, при этом она не перестает щебетать и гладить девушку по растрепанным волосам. Грейнджер послушно пьет, ест и уходит. И так без остановки.

*

Когда ее пальцы касаются этого стакана, у Гермионы появляется цель - выпить его содержимое. Мыслей нет, нет вообще ничего, кроме этого стаканчика и глубокого сна. Она больше не осознает себя как личность, не понимает кто она и что делает. У нее нее нет прошлого и нет будущего. Есть только маленький пластиковый стакан и сны без сновидений. Вся жизнь теперь делится на эти два события. В этот раз она не успевает донести стакан до губ, коричневатая жижа расплескивается ей на пальцы. Сон-дверь-стаканчик. Сон-дверь-светлые-пятна-стаканчик-жижа-стекает-по-пальцам. Сон-дверь-светлые-пятна-стаканчик-жижа-стекает-по-пальцам. Сон, целительница что-то говорит о погоде, кажется начались дожди. Коридоры, столовая, стаканчик с лекарством, толчок, липкая жидкость склеивает пальцы. Сны заставляют ее распахнуть глаза, целительница приходит через час и уводит ее в столовую. Там она занимает свое место и получает порцию спасения от кошмаров, но чьи-то бледные пальцы задевают пластик и на столе образуется небольшая лужица. Гермиона поднимает глаза и видит платиновый затылок Малфоя, удаляющегося от ее стола. Его волосы стали куда короче, как и раньше, в небрежном, но идеальном состоянии. - Эй! - Гермиона сердито вскочила с места, ощущая нарастающий зуд раздражения под ногтями. Он замер, словно внезапно наткнулся на невидимую стену, слегка повернул в ее сторону голову. Гермиона видела четкий контур идеально-прямого носа и сжатые в тонкую, злую линию губы. - Пошла к черту, грязнокровка. - Нет! - она стиснула пальцы и решительно двинулась к нему. - Ты что творишь, Малфой?! - Что? - он медленно, с ленцой развернулся к ней, делая одолжение, скрещивая руки на груди. Ее с ног до головы окатило ледяным презрением. Ей кажется, что он раздавил бы ее как насекомое, каблуком идеально начищенного ботинка. Но он не может. Потому что трус, и кроме злобы и яда за его плечами ничего нет. - Ты все эти дни проливал мое лекарство! Зачем? - Ты совсем поехала? Это даже нельзя считать лекарством, - Малфой смотрел куда-то мимо, чуть выше левого уха, словно ее тут не было, и это раздражало еще больше, - хотя тебе идет быть овощем. Когда ты молчишь, тебя можно вынести больше пары секунд. Гермиона почувствовала, как вспыхнули щеки, ярость начала бежать искрами по ее телу, начиная с кончиков пальцев. Она видела, как безразличие на его лице становится все глубже, ширится, ей хочется зашипеть ему в лицо от досады и бессилья. — Ты, — она яростно толкнула его обеими руками в грудь, — намеренно это сделал, сволочь ты чистокровная! — Драко ошарашенно попятился, не ожидая прямого и прилюдного нападения. — Эта настойка - единственный мой шанс на спасение, единственный способ существовать без постоянной боли, а ты... Она давится словами. — Единственный твой шанс на спасение — выйти в окно. Что я на твоем месте и сделал бы, — его бессильная ярость облекает себя в форму. — Даже если ты вылечишься, то суицид лучшая альтернатива постоянному перепихону с Уизли.

*

Он перехватил ее запястье в сантиметре от своего лица. Щеки грязнокровки пылали багряным. Она смотрела на него, широко распахнув глаза и он видел, как изменялась их прозрачность. — Не смей касаться. — Пошел ты к черту. Гермиона с силой вырвала руку из его пальцев, тут же начав тереть запястье. Словно он коснулся белой, полупрозрачной кожи раскаленным лезвием. — Больной, — прошипела она, разворачиваясь и поспешно смешиваясь с толпой других пациентов. - Как иронично... Малфой удовлетворенно усмехнулся. Ее ярость придала ему сил. Она только что стала смыслом жизни.

*

Слезы застилали глаза мутной пеленой, она даже не видела куда бежит, просто вперед, вперед. Подальше от Малфоя и сумасшедших. От добрых лиц целителей. Вперед. Она смачно шлепнула босой ногой по чему-то, очевидно, мокрому и остановилась, когда шлепок повторился. Девушка бездумно опустила взгляд себе под ноги. Ступни обрамляло что-то темно-красное, тягучее. Опять. Снова галлюцинации. Гермиона зажмурилась, бормоча: — Лондонский мост падает, — это ее мантра, — Падает, падает, Лондонский мост падает, моя милая леди. Если теперь открыть глаза — то все это исчезнет, и она открывает, но темно-бурая жидкость все еще обрамляет ее ноги. — Возьми ключ и запри её, — она сделала еще один робкий шаг, — Запри её, запри её, — Голос плясал, отталкиваясь от пустых стен коридора. — Возьми ключ и запри её, — еще шаг по жуткой дорожке. - Мою милую леди. Девушка замерла, не смея больше сделать ни шага. Рядом с ее ступнями лежала тонкая бледная рука. Изящные пальчики вымазаны в крови. Сердце начало биться на три четверти где-то в районе горла, желая удушить ее. Гермиона медленно вела взглядом по этому жуткому предмету: к плечу, по тонкой белой сорочке, украшенной красными брызгами, к шее, аккуратному подбородку, пухлым, едва приоткрытым губам, к глазам уставившимся в одну точку. Крик врывался почти против ее воли, сгибая пополам, Гермиона попятилась, оставляя за собой красные следы на белом полу.