Метаморфоз

«Кто говорит мне, что любую истину надо проверять огнем?» Ф. Ницше

Грэмм сплел узловатые пальцы в тугой клубок и еще раз изучающе взглянул на развалившегося в кресле Малфоя младшего. Единственный сын Люциуса, безусловно, был красив и статен, очень похож на отца. У него было такое же тонкое и точеное лицо, аристократичное — наверняка любимец девушек всего Хогвартса. Если, конечно, их не пугал равнодушно-злой взгляд серых глаз, и намертво застывшее на лице выражение надменности. Малфой сидел неподвижно, наполовину расслаблено и буровил нахальным взглядом целителя в ответ. У Грэмма была мигрень. Острая боль прорезала череп тонкой иглой. Ему тяжело было смотреть, дышать, существовать. Голова раскалывалась. Чудодейственные настойки Присциллы не помогали. Это уже хроника, не излечить. Грэмм старался не думать о том, скольких сюда отправили родственники этого нахального щенка, сидящего напротив. Но даже сама мысль об этом причиняла ему жгучую боль. Воздух пах розовым маслом, раскаляя пульсацию в висках почти до предела. На тисовом комоде стоял графин из тонкого хрусталя с прохладным огневиски. Грэмм просто мечтал сделать глоток. Но не мог. А потому сидел и ощущал ползающий по лицу взгляд малфоевского отпрыска. — Простите, — Норберт сморгнул возникший перед глазами морок, переключаясь на вошедшую в кабинет девушку, — я... Она осеклась, когда увидела затылок своего, надо думать, сокурсника. Тот, в свою очередь, даже не повернул в ее сторону головы, продолжая буровить взглядом Грэмма. — Присаживайтесь, — целитель щелкнул пальцами и второе кресло плавно переместилось, мягко толкая вошедшую под колени, заставляя рухнуть в мякоть сиденья. — Итак, Драко, как вы себя чувствуете? Малфой с видимым усилием разлепил точеные губы, выплевывая слова ему в лицо: — Замечательно, здесь очень мило, — ядовитый тон отозвался внутри целителя легким раздражением. Надменный потомок чистокровного ублюдка. — Мисс Грэйнджер, вы снова ходите по больнице босиком? — Гермиона тут же поджала ноги, стараясь спрятать босые ступни от всевидящего взгляда. — Я понимаю, ваша паника гонит вас прочь и на обувку не оставляет времени, но все же, не стоит ходить по коридорам вот так. Присцилла испепелит вас взглядом или, что еще хуже, заставит носить все атрибуты истиной леди. Губы девушки тронула легкая улыбка, в то время как лицо слизеринца окаменело еще больше. Они выглядели со стороны как полные антиподы, противоположные по заряду: минус и плюс. Грэмм нахмурился, ощущая, как начинает электризоваться воздух, словно держать этих двоих в комнате было большой ошибкой. Вот-вот аннигилируют и от больницы камня на камне не останется. Ни один из них не повернул головы, не бросил даже быстрого взгляда. Оба застыли - безразличный металл и кремень. Но его это, черт возьми, не касается. Это их личное. — В больнице одна из пациенток совершила самоубийство. Молодая женщина выпила раствор Аброхамма и погибла от разрыва легких. Норберт Грэмм внимательно следил за их реакцией: глаза Гермионы изумленно распахнулись, нижняя губа начала немного подрагивать от волнения и шока. Малфой лишь усмехнулся, изучая преувеличенно-заинтересованным взглядом картины на стене. А затем разлепил бледные губы: — Какая неприятность, давайте дружно поплачем, а потом Локонс снова начнет лапать всех, у кого есть член, причем детский... — Малфой! Драко повернул голову на звук, понимая, что придется на нее посмотреть: грязнокровка сжирала его взглядом, буквально прожигая в нем дыру. Весь ее вид говорил о желании хорошенько его отчитать. Спи спокойно, старуха МакГонагалл, тебе есть достойная замена. — Грейнджер, — ответ звучит в заданной ей тональности, сопровождается гримасой брезгливости, словно даже ее имя жжет ему язык. Гермиона чувствует, как вспыхивают от унижения щеки. Неужели нельзя хоть раз обойтись без этой показухи. Нельзя. Это Малфой. — Достаточно, — Гермиона и Драко не сразу, с треском разорвали зрительный контакт, словно им пришлось остановить ментальный поединок. — Я хочу, чтобы вы не распространяли новость о случившемся среди других пациентов, волнения в корпусе недопустимы, это никому не пойдет на пользу. Я надеюсь на ваше понимание. "Чертова грязнокровка", — мысль жужжала в черепной коробке. Драко было плевать на суицидницу, ровно как и на просьбу Грэмма. Присутствие Грэйнджер вызывало в нем дикое желание встать и покинуть комнату. Сам ее вид раздражал, бесил звук голоса, интонации, идиотские растрепанные волосы, укоризненный взгляд глаз: темно-карего и льдисто-голубого. Как она вообще смела его осуждать. Драко видел, как Грэмм бросил на нее взгляд полный доброй симпатии, и внутри у него все сжалось от раздражения. Грэмм продолжал что-то вещать, грязнокровка покладисто ему отвечала, мило улыбалась, и Драко заметил на ее нижней губе рваный кусок плоти, словно кто-то с силой прокусил кожу. В голове тут же забилась мысль: какого это — впиваться в губы настолько, чтобы растерзать их, поранить. Тихий смех Грэмма выдернул его из размышлений. Интересно, это он ее трахает? Мысль была нежелательная и крайне отвратительная. Какая вообще разница, кто это делает? В любом случае, это само по себе блевотно. Драко даже вздрогнул от отвращения, когда воображение услужливо нарисовало ему картину, в которой он вдавливает ее в край этого стола, прижимаясь сзади, заставляет нагнуться и лечь на гладкую поверхность животом. Он ошалело моргнул, прогоняя четкий образ, возникший перед глазами. В груди волной закипела злость на себя, на всех вокруг. Захотелось взять круглый декоративный шар со стола этого любителя психопатов и швырнуть его о стену, чтобы они заткнулись оба. Немедленно. Сейчас же. — Я могу идти? — его голос звеняще-спокоен. Главный целитель, однако, почувствовал в нем угрозу, потому что поспешно ответил: — Конечно, мистер Малфой. Драко порывисто встал, игнорируя жгущие под лопатками взгляды. Нужно было как можно быстрее покинуть эту комнату, слишком душную и грязную. Он шел быстрым, размашистым шагом. Ему нужно было на свежий воздух. Прямо сейчас очистить легкие и мозг, нырнуть потом под горячие струи душа и смыть с себя взгляд пристальных глаз Грэмма, укоризну грязнокровки, смыть ее образ на столе, в хлорке всего себя вымочить. Грязный воздух, выдыхаемый Грэйнджер, осел на его коже, так что хотелось ее содрать. — Малфой, стой! Она влетела в него, не успев затормозить, ойкнула и тут же отскочила на приемлемую дистанцию. Драко медленно, через силу развернулся, до хруста стискивая зубы. Кажется, еще немного и он пережует их в костяную кашу. Она сделала еще один испуганный шаг назад, не выдерживая напора его злобы. О да, бойся, нечего лезть ко мне со своим писклявым голосом, смотреть на меня своими оленьими глазами. Грейнджер встряхивает головой, словно прогоняет оцепенение и набирается храбрости. — Я хотела поговорить с тобой. - Неужели? — тон Малфоя снова вкрадчив и тих. — Прекрати, я... — Грейнджер на секунду запинается, — это важно. Мне кажется, Грэмм не прав. — Ну да, ошибается. Ты не просто психичка, ты такая заноза в заднице, что даже представить страшно. Она мгновенно вспыхивает, вскидывая подбородок и глядит на него с чеканным презрением. Мелкая стерва. — Пошел ты, Малфой! Ведешь себя отвратительно. Говорить такие вещи, когда девушка погибла. В ее взгляде снова зажигается какой-то непонятный ему огонь, ширится, растекаясь по всему телу, заряжая его чистой ненавистью. К нему. — Она сама это для себя выбрала, — процедил он сквозь плотно сжатые зубы. — Нет. Ничего она не выбирала. Она почти выкрикнула это, подаваясь вперед. Разве что ногой не топнула от упрямства. На их перепалку обернулся пожилой мужчина в одеянии пациента больницы и поспешно зашагал прочь, оставляя их одних в пустующем коридоре. Малфой внезапно понимает, что ему лень с ней цапаться. Он хочет одного — уйти. — Оставь свои расследования для ненаглядного Поттера и недоумка Уизли. А ко мне даже не смей приближаться со всей этой хренью и вообще держись подальше. — Ах да, к тебе ведь можно подойти, если только ты тупица, как Гойл или шлюха, как Паркинсон. Ого, Грейнджер пытается скалится на него и тявкать. Он раздраженно дергает плечом, недобро щуря глаза: — Завидуешь Пэнси? — Завидую? Той, что позволено развлекать самовлюбленного индюка вроде тебя? Обиженного жизнью и папочкой? — ее возмущение достигает предела. Упоминание об отце бьет по голове обухом. Малфой резко сокращает расстояние, хватая ее обеими руками за предплечья и с силой встряхивает. — Заткнись, — рычит он ей в лицо. — Правда глаза колет? — она произнесла это тише, чем планировала, страх ледяной змейкой скользнул по ее затылку, — И что ты сделаешь, Малфой? Ударишь? Драко шумно втянул носом воздух, все сильнее сжимая худые предплечья. Да, он хотел бы ударить, привести ее в чувство, запихать сказанные ею слова обратно в глотку. Но она внезапно оказывается такой хрупкой, что складывается ощущение, будто ее можно легко сломать, надавив чуть сильнее. — Нет, Грейнджер, — сквозь стиснутые зубы прорычал он, — я просто сделаю твое прибывание здесь невыносимым. — Оно уже невыносимо, Малфой, — она открыто подняла на него глаза, — Ты здесь. Запах зимних яблок ударил под дых, в солнышко так, что закружилась голова и мгновенно начало подташнивать. От грязнокровки пахло туманом и яблоками — аромат самых счастливых месяцев его детства. Тогда мать не начала превращаться в сумасшедшую, а отец...еще не стал в полной мере тем, кем стал. Бабушка собирала в саду яблоки, а он складывал их в плетеную корзину и все поместье в Уилтшире утопало в умиротворенном спокойствии. Тогда еще этот замок не был местом сборища Пожирателей и тюрьмой для пыток. Гермиона с изумлением заметила, как его глаза меняют выражение: с яростного на ошеломленно-грустное. Малфой еще раз глубоко вдохнул воздух у ее волос, словно затягивался, вглядываясь в её лицо. Затем медленно, с усилием разжал пальцы, слегка отпихивая от себя рукой и, молча развернувшись, зашагал по коридору.

*

Он начал бесить с самой первой их встречи, когда его зализанные наверх волосы замаячили перед ее лицом. Уже один их вид вызывал гадкие ощущения. Сколько раз она ревела по ночам в подушку от удушающе-обидных фраз, и сейчас его слова, сказанные так небрежно, как бы вскользь, били ее по лицу, словно брошенная перчатка. Однако, Малфой возмужал — надо отдать ему должное. Место детских кривляний и явной трусости заняла спокойная невозмутимость и пугающее хладнокровие. Он научился хлестать словами по лицу, стал препарировать эмоции людей с пугающим совершенством; мог смотреть и не видеть, словно все, что его окружало, было чем-то несущественным и лишним. Так он глядел и на нее, сквозь нее. Малфой носил в себе скорбь и боль, как и все они. Это внезапное озарение кольнуло ее под ребра тонким стилетом. Мерлин, да он же искалечен, как и она, как и многие, после второй магической войны! Почему же ей раньше не пришлось понять эту простую истину. Потому что Малфой оборачивал свою печаль и скорбь в обертку цинизма и злобы, прятал ее ото всех и люди верили, что он сволочь. Но он и есть сволочь. То, что случилось с ним, не оправдывает его поведения. Не дает ему право говорить такие гадкие вещи и портить людям жизнь. Гермиона старательно душила приступ непонятно откуда взявшейся жалости, но сердце все-равно предательски сжималось. Возможно, стоило перестать отвечать на его агрессию агрессией. Стоило, но это казалось малоосуществимым. Он доводил до белого каления одним взглядом мутно-серых глаз. — Мисс Маленькая Леди!       Гермиона замерла, выдернутая из своих мыслей непонятно откуда взявшимся голосом. Она бросила вокруг невидящий взгляд, вертя головой по сторонам, ища источник звука. Возле стрельчатого окна, прислонившись к стене, стоял пожилой мужчина в больничной одежде. Гермиона нахмурилась, пытаясь понять, где она могла его видеть. — Простите? — Это пожалуйста, я добрый, — мужчина довольно растянул губы в улыбке, — ваш друг не очень-то приветливый. — Он не мой друг, — мгновенно отсекла догадку Гермиона. Это был тот самый свидетель их с Малфоем разговора. — Вот как? — незнакомец наигранно удивлен. — Ну значит ваш молодой человек не самый приятный собеседник. — Он мне не друг и уж тем более не молодой человек! — Гермиона возмущенно взмахнула руками, ощущая накатывающую волну жара. — Он выскочка и трус, самонадеянный и высокомерный болван, который никого не уважает и ни с кем не считается! Нюхлехр, обезображенный пергидролем. Он моральный урод, как и его отец. Вот он кто. Гнусна сама мысль о том, что они могут быть...кем-то еще, кроме как врагами. Друзьями, парой. От этой мысли скручивает, выворачивает. Шаблоны трещат по швам только от того, что она смогла допустить эту крамольную мысль. — Ну, достаточно емкая характеристика, хотя нюхлехры очень милые создания, мисс Маленькая Леди. Я знал одного волшебника, который с удовольствием с ними возился. — Кто вы? — Гермиона растеряно рассматривает незнакомые черты лица, вглядываясь в смеющиеся глаза собеседника, — Никак не могу вспомнить, где вас видела. — Джон Долиш, — Мужчина склонился перед ней в джентельменском поклоне. — Долиш? Вы — мракоборец, — девушка отступила на шаг. Она вспомнила это лицо. Долиш — цепной пес, который служит тому, кто на данный момент является его хозяином. Приказ министра для него закон и ослушаться его он не посмеет, на какие бы ужасные поступки ему не пришлось бы пойти. — Это вас сюда отправила бабушка Нэвилла, когда вы пытались ее задержать! Аврор сделал скорбное лицо: — Теперь я уже в отставке, — его лицо украсилось иронично изогнутой бровь, — Вы, кажется, неприятно удивлены? — Вы очень резво меняли сторону в свое время, — ледяным тоном заметила Гермиона. — Я всего лишь был на стороне власти, мисс Грейнджер, разве можно за это осудить? — На стороне «сильных» мира сего. И вам совершенно все равно, кто у истоков этой силы стоял. Она развернулась к нему спиной, собираясь уйти. Разговор взывал неприятный осадок, вытаскивая на поверхность воспоминания из прошлого. — Верность главе правительства магического населения страны — это не порок. Каждый из нас ведь чему-то верен, Мисс. Чему, скажем, преданы вы? — Друзьям, родителям, добру. Я четко вижу грань между плохим и хорошим, а вот вы... — А что если ваши друзья оступятся и эта грань сотрется? Они будут делать не то, что вы считаете нужным и правильным? Вы с ними больше не на одной стороне "добра". Ваши взгляды разошлись и что теперь? — Я... — она внезапно запнулась о мысль, щеки начали пылать от смущения. — Да, но вы верны титулу, а не не личным качествам и мотивам. — Это ответ не на тот вопрос, Хитрая Леди. Не сбивайте меня подменой понятий, это делает нашу дискуссию не честной. Я верен титулу, как в Англии все рыцари были преданы королю и в расчет шла только королевская кровь в жилах, Маленькая Мисс, а не человеческая оболочка или набор личных качеств. Личные качества изменчивы, люди меняют свои взгляды и мнения и тот, кому вы обещали свою верность, внезапно сворачивает с проторенной тропы. Что же вы сделаете? Пойдете за ним, ведь вы же обещали? Или предадите? Я решил, что проще быть преданным "королю" и не метаться в поисках истины. Она замерла, бросив через плечо презрительное: — Королей, бывает, казнят. — Бывает. А кто казнил миссис Лин? Гермиона резко крутанулась, так, что волосы хлестнули по лицу. Долиш смотрел на нее с легкой улыбкой, словно она была его старым другом, которого он рад видеть. — Что? — Ваш разговор с мистером Малфоем, вы хотели ему что-то рассказать? — видя, как вытянулось лицо девушки, Долиш поспешил пояснить. — Я слышал вашу перебранку. Гермиона заметалась в потоке собственных мыслей. Долиш не вызывал у нее доверия, он только что насмехался над ее взглядами и делиться с ним своими мыслями было явно опасно и ненадежно. "Не доверяй никому, Герми" — всплыли перед глазами строки из последнего письма. Она и не доверяет. Но озарение, вспыхнувшее в кабинете Грэмма шевелится внутри скользким червем. — Я вижу, что вы опасаетесь меня даже без палочки и в одежде пациента Мунго. А что, если я предложу вам бартер: информация, взамен информации. Гермиона лихорадочно соображала что ей делать. Малфой точно не стал бы ее слушать, а никто другой, более-менее адекватный чем он, на горизонте даже не маячит. Нужно написать письмо Гарри и Рону, но времени почти не было и она приняла решение. — Я думаю, что мистер Грэмм ошибся, это был не суицид, — бывший мракоборец нахмурился от ее слов, словно она только что случайно раскрыла какой-то его секрет, —Безусловно, настойка Аброхамма в больших количествах летальна, но я нашла ее тело и на нем был порез. На груди, чуть ниже ключиц. Его края были черны, словно обуглеными. — Она могла сначала пробовать зарезать себя, — возразил Долиш, скребя ногтями по подбородку. — Да, но очень странно в таком случае. Рана была не глубокая и не рваная, а гладкая и ровная, словно была нанесена острым предметом. Откуда у пациентки больницы душевно больных столь острый предмет? А еще, — Гермиона вошла во вкус, следуя ниточке своих рассуждений, ее снова понесло, как на уроках в Хогвартсе, — если она резала себя, то шрам был бы иной: неровная линия, с жирной отметиной на том месте, откуда она начала, там же он начинался и заканчивался тонкой чертой, словно ее полоснули наотмашь. Кроме того, как вы объясните черную бахрому по краям раны? Долиш внимательно слушал, поглаживая переносицу указательным пальцем: — Скажите мне, Маленькая Леди, вы ведь видите то, чего нет в реальности? Слова опалили ее кожу, заставляя вспыхнуть от возмущения. Оскорбительная насмешка, мелькнувшая в словах мракоборца задела ее не меньше слов Малфоя. — Это была не галлюцинация. Я отличаю видения, если они реальны. Рана, как и тело, была. — Хорошо, хорошо, — он поднял руки в жесте "сдаюсь", — я верю вам и вашим очаровательным глазам, но все же сомневаюсь. Давайте проверим? — он хитро подмигнул, доставая из-за пазухи маленький флакончик. — Что это? — Гермиона проводила пузырек любопытным взглядом. — О, это лучший эликсир невидимости во всей Великобритании. Видя, как округляются от изумления глаза девушки, Долиш растянул губы в улыбке.