Метаморфоз

— Как? — Гермиона старалась сдержать напор рвущихся на волю вопросов. — Откуда? В больнице запрещены волшебные палочки, магия, зелья, книги, запрещено все, что может причинить вред. Где вы достали его? — Присцилла — я полагаю, вы знакомы с ней — если вы не знали, талантливый зельевар, она лучшая в своем деле. Готовит для больных лечебные настойки. Даже самые сложные зелья исполняет столь искусно и с такой легкостью, что и поверить сложно. Блестящий талант, брошенный гнить среди умирающих. Лицо Долиша исказилось гримасой печали, четкий оттиск морщин разлиновал его лоб. — Вы его украли? — М? Ах да. У меня есть дубликат ключа от ее кладовки с зельями. Я выкрал несколько, чтобы не умереть тут от скуки. Видите ли, — он слегка усмехнулся и усмешка эта имела привкус горечи, - если ты в своем уме, но заперт среди психически больных, то волей-неволей приходится развлекаться себя. Гермиона окинула его недоверчивым взглядом, задумавшись над тем, что он мог творить, имея под рукой доступ к зельям Присциллы. — Я вижу ваши мысли, Маленькая Мисс, они огромными буквами пляшут на вашем очаровательном лбе. Я не злодей и не "серый кардинал". Я узник, запертый среди болезни, не более. Даже если вы не идете со мной, я отправляюсь туда один. Все это жутко любопытно. Ловкими пальцами он раскупорил пузырек, слегка качнул им в ее сторону, словно в его руке был бокал шампанского и быстрым движением отпил добрую половину. Гермиона в испуге начинала осматриваться вокруг, беспокоясь о том, что это мог кто-то увидеть. — Что вы делаете? — зашептала она, подходя ближе. — Развлекаюсь, мисс Маленькая Леди, — произнес он, растворяясь в воздухе, подобно Чеширскому коту. Долиш исчез так быстро, что девушка даже не успела изумиться. Присцилла и правда была отменным зельеваром: обычно зелье действует спустя минут пять-десять, а здесь не прошло и минуты. — Вы со мной? — нетерпеливо спросила пустота, помахивая перед ее носом флакончиком. — Дайте сюда, — она выхватила флакон из невидимых рук Долиша, боясь что кто-то может пройти по коридору и увидеть, как он парит в воздухе возле ее лица. — Да пейте же! — взмолился Долиш. И она пьет. Эликсир растекается по ее языку привкусом еловых веток, приятно холодя нёбо. Девушка замерла, прислушиваясь к ощущениям внутри себя - ничего. — Ой, — она вздрогнула, когда пустота поймала ее за исчезающую руку. Пузырек звонко покатился по полу. — Тише, мы не должны потеряться. Ни за что не отпускайте моей руки, слышите? — шепчет голос где-то неподалеку. — Идемте. Но прежде чем отправиться, Долиш предусмотрительно подобрал с пола сосуд и тот тоже канул в небытие. Коридор по-прежнему пустует. Его медленно начинает наполнять сизый свет, бьющий из окон. За тонкими стеклами падает снег. Гермиона не отводит глаз от темных прогалов окон, увлекаемая в глубь корпуса. Чем дольше они петляют по наполняющимся мраком коридорам, тем сильнее бьется ее сердце, разгоняя внутри чувство паники. Последние капли лекарства вывелись из ее крови примерно час назад; она намеренно отказывалась принимать настойку, опасаясь выходок Малфоя и теперь оставалось ждать, когда призраки прошлого снова придут за ней. Их бледные лица уже маячили, вплетаясь в орнамент мороза на окнах. На окна стремительно начинала жать темень, угрожая выдавить стекла вовнутрь. Совсем скоро все пациенты должны отправится по постелям, а она уходила все дальше и дальше от знакомых мест. От целителей, от больных. Шла, ощущая под ногами прохладные плиты, пока внезапная черная дверь безмолвным стражем не возникла перед ними. — Это здесь, — сообщает ей пустота, - но на двери воющие чары. Туда нельзя. — И что нам делать? — шепчет она в ответ. — Ждать. Гермиона недовольно поджала губы, перспектива стоять возле глухой двери казалась ей совсем не привлекательной. К тому же, босые ноги начали мерзнуть. Сухая ладонь Долиша крепко сжимала пальцы, распространяя тепло на все запястье. Гермионе хотелось скорей вернуть руку себе, сбросив эти вынужденные кандалы. С недавних пор она терпеть не могла прикосновений. Каждое касание отзывается в ней круциатусом в виртуозном исполнении Долохова. Это имя, вспыхнувшее в ее мозгу, жгло раскаленной стигмой, заставляя ладони покрыться испариной. Проклятие Антонина Долохова подействовало на нее однажды не в полную силу, поскольку черный маг не успел произнести заклинание вслух, однако уже тогда мадам Помфри, осмотрев ее заявила, что «здесь определенно есть над чем поработать». О том, как оно ощущается в идеале, она узнала спустя годы, корчась на холодном каменном полу какого-то подземелья, бодая лбом склизкие питы. Она лежала неподвижно, абсолютно целая и невредимая снаружи, пока внутри била белая боль. Ее словно выворачивало наизнанку: она чувствовала, как кожа слезает с лица и рук, как оголяются ребра, как проклятье раскурочивает ее грудную клетку, обнажая сердце. Глаза жидкой лужицей вытекали из орбит и ей казалось, что они капают прямо на ладони. Тонкие, припыленные белой пудрой крылья, аккуратно приделаны к короткому мохнатому тельцу. Мотылек вьется возле потолка - живой - отчаянно стремясь попасть за дверь, в иной мир. Гермиона видит, как он рассекает муаром своих крыльев сгустившуюся вокруг тьму. Откуда он здесь, зима уже больше месяца в своих правах. Глядя на этого внезапного вестника лета, она вдруг с пугающей ясностью поняла, что весь ее привычный мир сжался до стен корпуса душевно больных. Он состоял теперь из белесого сумрака, клубящегося каждое утро за окном палаты. Он вышит целиком из белого — морозно-белого, как зима за окном, как тонкий костяной фарфор чашки; молочно-белого — как кружева и тонкие юбки больничных одежд; платиново-белого, как его волосы, как крылья этого мотылька. И течение времени вдруг стало похоже на облепленный мотыльками источник света. Дверь распахнулась внезапно, заставляя ее вздрогнуть, белое тельце сразу же просочилось внутрь. Двое дежурных целителей, обсуждая что-то в пол голоса, не спеша вышли из комнаты. Долиш сжал ее ладонь, будто говоря: "Сейчас. Идем." И они, следом за мотыльком, скользнули в образовавшийся проем. Дверь плавно щелкнула за их спинами. Комната стояла иссиня-прозрачная, холодная, почти пустая. Лишь в самом центре ее белела простыня. Контуры накрытого тела были выхвачены мраком, и контрастом с этим неподвижным островом — белые крылья, вычерчивающие спирали над ним. Она застыла, парализованная этим странным паттерном. Все мысли вышибло из головы напрочь. Долиш плавно потянул ее за собой, и она подчинилась, ступая по обжигающе-ледяному мрамору. Холод окутал ее тело целиком, забираясь под тонкую ткань платья, под кожу, куда-то к костям. Край белой простыни самостоятельно приподнялся, оголяя тело, открывая лицо. Убитая была красива: аккуратные линии скул и носа, широкие брови, янтарно-рыжие волосы. Тонкие ключицы крыльями раскинулись в стороны. Ее кожа матовая и чистая, никакого намека на повреждения. Не удержавшись, Гермиона коснулась пальцем места, на котором должен был быть порез. Кожа идеально-гладкая. Ни следа, ни пятнышка крови. Мысли снова начали биться о стены черепной коробки, не позволяя сосредоточиться. Тонкие лапки обхватили ее палец, и она замерла, не смея убрать руку. Мотылек полз по пустоте. Его тонкие ножки слегка щекотали кожу, он следовал вдоль пальца к груди женщины. Как только последняя лапка перестает касаться ее, девушка сразу же отдернула руку. Крылья мотылька едва уловимо подрагивали, он теперь занимал место раны. Из-за двери снова послышались звуки приближающихся шагов и голосов. Долиш поспешно накинул на тело простынь и увлек девушку в сторону выхода. Через пару секунд дверь распахнулась, и внутрь ввалились двое дежурных целителей, сжимая в руках толстые папки каких-то бумаг, придерживая пошире дверь, чтобы протиснуться и невольно выпуская незваных гостей. Белые крылья остаются порхать в синеве потолка.

*

— Я видела его... Она ощущала подавленность, граничащую с растерянностью и суеверным ужасом, увиденное не вписывается в ее, уже сложившуюся, картину. — Я не сомневаюсь в ваших словах, Маленькая Мисс Леди, — чужие пальцы выпустили ее руку. — Вы мне не верите? — коридор ответил ей пустотой. Гермиона прикрыла глаза, понимая, что и рана, и белоснежный мотылек ей, похоже, привиделись. Усталость и печаль придавили ее мягкими лапами. — Все может быть, Маленькая Леди. Ведь рану можно было просто свести магией, а дежурные наверняка омывали и готовили тело к отправке "домой". Все может быть, — снова повторяет голос, и девушка ловит в нем нотки глубокой задумчивости. — Просто нужно чуть-чуть подумать. Уходите отсюда скорей, наслаждайтесь привилегиями невидимки. У вас еще есть время. Развлекайтесь, Маленькая Леди. Тихие шаги удаляются от нее, но она остается стоять на месте еще секунду, осознавая возникшую вокруг нее пустоту, давая себе время на передышку. Но темнота коридора уже смотрит на нее глазами Долохова, заставляет двинуться вперед. Ощущение чужого присутствия где-то позади проявляется настолько отчетливо, что обращает ее в паническое бегство. Она снова несется вперед, обдирая ногтями ладони, ошпаривая холодным мрамором ступни. Ни одной мысли не мелькает внутри, кроме набата "беги". Коридоры встречают ее мягкостью, сотни уст шепчут ей в след одно и то же проклятье. Коридор резко расширился, оборачиваясь ветвистыми орнаментами. Гермиона остановилась, тяжело дыша, неуемное сердце стучало где-то под глоткой. Призраки оказались позади, теперь перед ней рассыпался ветвями сад больницы святого Мунго. Гермиона неуверенно шагнула вперед. В саду царил вайдовый-синий сумрак, размешанный с серебристым светом луны. Ее встретили два дерева волшебной рябины, расположившиеся по краям входа и увитые лукотрусами — маленькие хранители с интересом наблюдали за поздней гостьей из-за небольших листьев. Девушка коснулась ладонью шероховатого ствола деревца, ощущая мгновенное облегчение и легкую радость: волшебная рябина защитит любого, кто дотронется до её коры, от нападения тёмных существ. Сад представлял собой круглый амфитеатр, наполненный всевозможными волшебными растениями: видимо здесь Присцилла брала ингредиенты для своих зелий. В сад вели четыре входа, расположенные по сторонам света и каждый раз, попадая сюда, ты оказывался в разной его части. Она, похоже, вышла с северной. Гермиона окунула пальцы в рельефную листву, царапая кожу мелкими веточками, вокруг вились бутоны роз, стайки манжеток, любистоков, калган-травы, и высились заросли необычайно редких люмусцев — эти растения каждую ночь выпускали светящиеся синевато-белым светом зонтики. Она на секунду замерла, очарованная открывшейся ей красотой. Огромный стеклянный купол сада приближал небо, она видела мягкий свет, возможно, уже давно умерших звезд. Кажется, можно протянуть руку и коснуться его. На прозрачные пальцы опустилась пушистая снежинка, купол пропускал внутрь снег, и он кружился, смешиваясь со светящимися зонтиками луноцвета. Легкий шорох заставил ее напрячься и тут же забыть о царящей вокруг красоте: в оранжерее кто-то был. Напряжение снова сковывало ее, заставляя тело мягко двинуться на звук. Она невидима, у нее преимущество. За стеблями высокого луноцвета-люмосца кто-то был, она различала размытые очертания. Ладони девушки мгновенно похолодели, зачесались от напряжения. Стараясь ступать как можно тише, она обогнула широкие кусты, и с каждым шагом сердце начинало биться все глуше. Кажется, что этот звук мог выдать ее присутствие — настолько гулкий. Удивление кольнуло ее острием, сердце, громко ухнув, провалилось куда-то вниз. На полу оранжереи, скрестив ноги по-турецки и сложив свои пальцы в странном па, сидел Малфой. Гермиона тут же вросла в пол, боясь шевельнуться и привлечь его внимание. Он явился ей во внезапной своей ипостаси: был сосредоточен. Мало того, на лице его не было печати привычного отвращения. Не было надменного излома губ. Он сидел болезненно прямой, напряженный настолько, что сведенные в странной фигуре руки слегка подрагивали. Малфой шептал, плотно зажмурив глаза, словно пытался что-то найти, заглянув внутрь себя. И кажется, не находил. Это было видно по нахмуренным бровям и ходящим желвакам, высеченным сумраком. Гермиона внезапно поняла, что этому ублюдку идет черный. Это ублюдку вообще все идет. Даже если он напялит на себя истрепанную розовую наволочку, его вид не потеряет своего величия. Черная ткань водолазки плотно облепила рельеф напряженных мышц на руках. Она видела, как вытянулась в струну его спина, как напряженно держатся руки, как беззвучно движутся губы, как плотно зажмурены его глаза, как тонкие пряди падают на прорезанный морщиной лоб, вызывая внутри иррациональное желание провести по ним рукой, убирая их назад. Это желание настолько острое, что подушечки пальцев начинает покалывать от предвкушения. Он резко распахнул глаза и выругался, встряхнув запястьями. Сделав несколько глубоких вдохов, снова опустил веки и аккуратно сложил ладони вместе, будто собирался прочесть молитву. Согнул одновременно мизинцы и безымянные пальцы, отвернул образовавшуюся фигуру от себя, слегка раздвинул указательные и средние, не разъединяя ладоней. Гермиона нахмурилась, не понимая природу этой своеобразной гимнастики. Два быстрых па, резкое разведение рук и между ними — голубая вспышка. Она тихо ахнула, сделав шаг назад и тут же в ужасе зажала себе рот рукой, вглядываясь в лицо Малфоя. Не слышал? Нет, он жадно смотрел на то, как синее пламя приобрело очертания ворона, взмахнуло призрачными крыльями и плавно поднялось над хозяином. Малфой призвал патронуса. Слизеренец, невольный приспешник Темного Лорда, сын Люциуса смог вызвать патронуса. Девушка знала, что никто из Пожирателей смерти, кроме Северуса Снейпа, не мог сотворить эти чары. Потому что темным они не нужны, потому что Гермиона знала, что сделать это может только сильный волшебник, только воскресив самое светлое и теплое. Значит Малфой не такой уж хладнокровный ублюдок. И то, как он это сделал, как сотворил волшебство — было непонятно ей и не знакомо. Она читала раньше, что довольно опытный волшебник может и не пользоваться палочкой, а просто выбрать другой путь для направления заклинаний. Палочка — что-то вроде аккумулятора: сильный маг может применять несложные заклинания и без неё, но она резко улучшает способности, направляет их единым потоком. Но это сильный маг и не сложные заклинания, а здесь Малфой и патронус! За ворохом мыслей она упустила момент, когда он оказался в нескольких сантиметрах от нее. Тело сразу же обдает кипятком, ей кажется, что ее обнаружили, но Малфой смотрит куда-то за ее спину. Остается замереть и не шевелиться, надеяться, что зелье Присциллы не закончит свое действие сию минуту. Ее взгляд упирается ему в ключицы, затянутые тканью водолазки, он так близко, что можно детально рассмотреть грубую вязь, выступы тонких ключиц, затянутых темной тканью. Резиночный узор горла ведет к острому подбородку. У Малфоя идеально-бледная, ровная кожа, Гермионе кажется, что она чувствует ее запах: так пахнет морозное утро в еловых лесах. Тело моментально пробирают мурашки. "Нет, не смотри", — мысленный приказ был мгновенно проигнорирован, взгляд запнулся о губы. Без привычной надменной усмешки, они почти притягательны. Их ломаный изгиб заставил нутро свернуться в тугой ком. Осознание бьет в висок: если она сейчас чуть-чуть поднимется на носках, потянется вперед, то легко коснется их своими. Эта мысль вызывает у нее суеверный ужас. Потому что это Малфой. Потому что она ненавидит его, кажется, сотню лет. Потому что он априори не может вызывать у нее такие мысли. Не должен. Но взгляд все еще лижет тонкую линию сомкнутых губ. Она резко одернула себя, заставив взгляд сдвинуться с мертвой точки, увела его вверх, туда, где безопасно. И тут же встретилась со злым, направленным прямо на нее, прищуром. Сердце тут же дает перебой, пульс, кажется, вообще пропадает. И в следующую секунду Малфой делает резкое движение, словно старается зачерпнуть пустоту рукой, и она тонко вскрикивает, потому что его пальцы больно впиваются ей в загривок. Инерция движения заставила ее бессильно ткнуться лбом в его грудь, но сильные руки сразу же отдернули ее в сторону, как что-то пачкающее. Его пальцы оттягивали волосы, заставляя запрокинуть назад голову. Она вскинула руки, впиваясь ногтями в его пальцы, царапая кожу, но он не выпустил, только сжал в ответ сильнее. Дело совсем плохо, потому что она прочно вляпалась в паутину. Не ускользнуть, как не бейся, от этого только хуже. Взгляд Малфоя лихорадочно блуждал по пустоте, заменяющей ее лицо. Он продолжал больно тянуть, заламывая голову назад.

*

Он почувствовал сопротивление, и от этого ярость вспыхнула в груди еще сильнее. Второй рукой он впился в тело противника, стискивая, похоже, предплечье. Пальцы обожгло тонкой болью, но он почти не ощутил ее. Он чувствовал на себе чей-то взгляд, когда пытался колдовать, слышал тонкий вскрик в момент призыва патронуса, и он не ошибся. Пальцы стиснули шелк чьих-то волос. Челюсти Драко сжались сами собой почти до скрежета. Нехорошее предчувствие заскользило по задворкам сознания. Он уже знает кто перед ним, хоть и не видит лица. Только слышит судорожное дыхание, чувствует царапающие движения на коже и тепло чужого тела под своей ладонью. Он нее шел жар, обжигая кожу даже через ткань. Драко сместил руку выше, сминая, ощупывая тонкое плечо, выпирающую плечевую косточку. Ткань кончилась швом и пальцы обдало жаром обнаженной кожи. Так сильно, что руку хочется не просто убрать, а отрезать запястье целиком. И чужое тело дергается от прямого касания, словно оно причиняет немалую боль. Плавный изгиб приводит его к шее, молчаливая борьба возобновляется. Драко ощущает, как его испепеляют невидимым взглядом, так, что воздух между ними жужжит от накала. Кожа руки горит, но пальцы уже сжимаются на тонком горле, подавляя сопротивление. Там бьется сердце. Ощущение чужой слабости опьяняет. Драко чувствует, как пеленой затягиваются глаза, как внутри начинает ворочаться что-то древнее, первобытное, злое. Он знает, чьего подбородка сейчас коснется его большой палец, обведет дугу, ощупывая край. Он не отшвыривает и не сдирает кожу со своих ладоней только потому, что знает, какой болью сейчас отзываются его действия в ней. Она парализована, он ощущает ее ужас. Подушечка пальца натыкается на мягкую выпуклость — рецепторы подают сигнал в мозг, что под его кожей ссадина и у нее шершавые края. Он ведет по губе, надавливает, заставляя рот приоткрыться. Драко слышит судорожный выдох и отпечаток теплого дыхания. — Грейнджер, — рычит он, ощущая, как запах сырого тумана и яблок забивает легкие. —Достаточно намокла уже? За словами следует рывок и тонкий вскрик, когда его рука не разжимается, а дергает, удерживая на месте. — Малфой, — шипит она, и он слышит презрение в этом звуке. — Отпусти. — Зачем? — совершенно не искреннее удивление. - Не хочешь продолжить? — Я скорее удавлюсь, чем продолжу что-то с тобой, — выплевывает ему в ответ пустота. Внезапно у Драко возникает резкое желание оторвать себе пальцы, чтобы избавиться от ощущения ее кожи. Она снова резко дергается от него, почти вырывается, но его цепкая хватка заставляет грязнокровку оставить попытки. — Пусти, — ее голос хриплый и тяжелый, словно она тонула пять минут назад. — Зелье невидимости? — он быстро сметает с нее чары привычной комбинацией проявления. Его уже порядком задалбливает эта перипетия с пустотой. Невидимость стекает с нее словно краска, и он тут же жалеет что сделал ее видимой: сначала в его пальцах появляется ворох каштановых кудрей, затем злые глаза, буквально искрящие гневом, плотно сжатые губы, вздернутый вверх подбородок и серая ткань платья. Он ведет взглядом по вывернутому изгибу ее шеи и ниже, к выпирающим ключицам, скудному декольте. И это похоже на акт мазохизма, потому что ему почти мерзко. Почти. — Малфой, сволочь, отпусти сейчас же. — Неужели? — он не понимает, почему его голос звучит так глухо. — Ты следила за мной, как крыса из своей норы. Откуда у тебя зелье? — Как ты смог призвать патронуса? — резко отвечает она. Даже находясь в положении поднятого за шкирку котенка, она умудряется включать свою заносчивость. Малфой встряхивает ее, сбивая спесь. Грязнокровка яростно дергается, пытаясь сопротивляться, но тут же замирает, осознавая всю тщетность таких попыток. Сверлит его тяжелым взглядом. Он должен признать, она вполне ничего. Возможно, при любых других обстоятельствах, он бы мог даже хотеть ее. Если забыть о том, какая у нее грязная кровь в жилах и какая она невыносимая. Он сползает взглядом с ее лица, ниже, к шее, к обтянутой платьем аккуратной груди. Плоская маленькая сучка. — Я выцарапаю тебе глаза, если ты не перестанешь это делать, — зло шипит Грейнджер, проследив за направлением его взгляда. — Выцарапай, это теперь просто необходимо, — она вспыхивает и дергается вперед, надеясь достать его, — Откуда зелье, грязнокровка? — Откуда такие знания, Малфой? — Не твоего ума дело. — Как и зелье твоего. — Здесь я не согласен. Если не скажешь, — он угрожающе тянет ее на себя, с мрачным удовлетворением замечая отражающееся на лице смятение и панику, — я... В тишину сада, сквозь коридоры врывается тонкий, практически потусторонний крик.