Метаморфоз

"Как в норе лежали они с волчком, — зайчик на боку, а волчок ничком..." Линор Горалик

      Единственное, о чем сейчас мечтал Грэмм — это запотевший бокал с кубиками льда, куда наливают шотландский скотч. Матовый лед становится прозрачным, тает, потрескивает, как позвонки под чуткими руками опытного остеопата. Липкие, неуклюжие ледышки, позвякивая, тлеют; стекло покрывается изморозью, холодная жидкость маслянисто обволакивает нёбо и растекается по языку терпким вкусом шоколада.       Ему не хотелось открывать глаза, он и так знал, что увидит перед тем, как острая боль прострелит его висок. — Вы полагаете, что вам закон не писан, мистер Малфой? Ничто не истина, все дозволено?       Рецепторы жжет от крепкого спиртного, Грэмм почти ощущает, как это живое, опаляющее тепло выжигает его внутренности. — Вы очень точно описали мои мысли.       Сукин сын. Издевается. Такой же, как и его надменный папаша. Грэмм по-прежнему не открывает глаза, но касается кончиками пальцев виска, слегка массируя его. Алкоголь, после первого глотка, конечно же,  еще не подействует, но в мозгу уже что-то перемкнет, и его затопит горячая волна благодарности. Но это потом... — Кажется, вам не хорошо, может быть, лучше отдохнуть? Прилечь, поспать. Может, даже, пропустить стаканчик... Издевка.       Бледное аристократичное лицо мгновенно вспыхивает перед глазами, боль ввинчивается в мозг как ржавый гвоздь: медленно, со вкусом. Мальчишка чувствует себя вполне вольготно, мягко растекаясь в бархатном тяжелом кресле, он явно ощущает себя властелином положения. С минуту между ними висит громоздкая тишина, от которой боль внутри становится почти жужжащей.       Грэмм не спал уже неделю. Его сны изматывали, расчленяли, обнажали глубинные слои бессонницы, словно заманивая в дрему, но не давая ему по-настоящему отдохнуть. Бессонница навалилась на него тяжелой массой проблем и беспокойств, изводя, мучая. Нахальные светло-серые глаза смотрели прямо, пытаясь вычитать его, залезть ему в голову.       И у отпрыска Малфоя получается, но Грэмм слишком измотан, чтобы дать сопляку достойный отпор. Тело Долиша все ещё пляшет перед глазами черным кружевом внутренностей. — Я запрещаю вам, мистер Малфой, приближаться к мисс Гренджер. Это не Хогвартс, где вы могли шастать где вздумается, обходя стороной запреты и указы преподавателей. Никакого непотребства в обители скорби я не потерплю. Вы поняли меня? Губы вытянулись в сочащуюся ядом усмешку. Змеиную. Тонкую. — Я не делал ничего, чего она бы не хотела.       Отряд полоумных идиотов ворвался в палату в самый неудачный момент, заставив Грейнджер в ужасе вжаться в кровать, закрыть лицо непослушными ладонями. Малфой лишь усмехнулся, поднимаясь, разрушая возникшее между ними адово пекло, мгновенно превратившееся в ледяную пустошь.       Лица местных полудурков были бесценны. Черствая щепка так и вообще, наверное, схлопотала микроинфаркт от развратности увиденного. Оголенное бедро грязнокровки все ещё жгло его тело через ткань. Воспоминания о мягком ее тепле и податливости губ, вызвали волну палящего жара.       Тишина его кабинета в присутствии Малфоя теряла свое доброе имя, и даже старинные резные часы пилили ее с какой-то угрозой. Грэмм, с несвойственным ему флегматизмом отметил, как заходили желваки под тонкой кожей засранца, стоило ему услышать имя мисс Грейнджер. Бледные пальцы впились в ручки кресла. Тело болезненно напряглось. — Это так банально, мистер Малфой. Отличница и пай-девочка с развязным хулиганьем вроде вас. Вы напрасно считаете, будто можете себе ее позволить. Она о вас... Пачкается.       По тому, как с лица мелкого поганца сползала его холеная ухмылочка, Грэмм понял, что победил. — Вон из моего кабинета. И ни на шаг к ней не приближайтесь.       Тяжелый дубовый стол с гулким звуком треснул, опрокидывая Грэмма. Драко сам не понял, как оказался рядом, выдернул несопротивляющееся тело из под деревянного массива и вмазал еще не зажившими костяшки куда-то в челюсть. Бил бездумно, слепо, неправильно. Просто вымешивал плоть, издающую хлюпающие звуки, отдаленно похожие на смех под аккомпанемент одной и той же навязчивой мысли: "Мы все безумны". И лицо перед ним смазывалось, менялось, белели волосы, нос ставился тоньше, глаза светлели. Боль в разбитом кулаке остро резала прямо в кость. Но ему плевать. Отец это заслужил. Грэмм заслужил. Все они... — Круцио. Белая боль ударила по глазам и ушам одновременно, заставив тело завалиться на бок. «— Отец... —Заткинись, сопляк.» Боль выкручивает легкие так, что воздух из них не выталкивается. «— Хватит, пожалуйста... — Я сказал заткнись.» Его больше нет, есть только белый огонь, заставляющий кожу сползать. — Хватит, Прис. Белый цвет сменяется мутной теменью. Щека едва ощущает шероховатость паркета. Воздух со свистом прорезает, жжет носоглотку. Кто-то небрежно переворачивает его на спину, и темнота разбавляется мутными цветами. - Мистер Малфой. « — Драко, милый... Теплые, даже горячие ладони стирают пот с бледного лба, убирая тонкие, налипшие паутиной пряди.»       Сухая и жесткая рука наотмашь хлещет по щеке, заставляя голову нелепо дернуться в бок. Он видит, как его глаз настраивает четкость коврового ворса. Шерстяной, толстый, уютный. — Мистер Малфой.       Он поворачивается на голос и видит нависшее над ним тощее лицо, испещренное морщинами, похожими на кракелюр, покрывающий полотна художников. Присцилла недовольно поджимает губы и переводит взгляд куда-то за пределы его видимости. Гребаная доска. Он готов поклясться, что она девственна. Потому что там у нее все такое же деревянное. Мысль, которой не должно было здесь быть. — Он в норме. Я прикажу дежурным отвести его в палату, а вам нужна помощь. — Я в порядке. Голос Грэмма звучит совсем хрипло. Драко закрывает глаза и в темноте предательски вычерчивается отвратительно знакомое лицо в обрамлении пышных локонов. Впервые не отец. И он не знает что хуже. Вокруг разыгрывается какая-то чертова драма, впадающая в абсурд и шлифующая его чистым сюром. Вся его жизнь - это апофеоз абсурда. Его вершина. Он собрал все сливки. Грёбаный счастливчик. Грубо хватают за грудки, тащут, волокут. Он не сопротивляется. Внутри него пустота. Теперь он полый сосуд, из которого расторопная хозяйка выплеснула все дерьмо на ничего подозревающего прохожего. Теперь от него осталась тонкая оболочка - стеклянная скорлупа. Щепка что-то говорит своим трескучим голосом, из ее глаз хлещет матовая отстраненность. Драко не слышит слов, просто бездумно кивает головой, моля богов, чтобы она наконец заткнулась. И она затыкается, когда его швыряют в палату с таким остервенением, что он грузно падает на колени. Уроды хлопают дверью, накладывают запирающие заклятья. Он один. С костяшек, кажется, капает, правая рука немеет от боли, но Драко плевать. Потому что он один. С ней. Худое лицо услужливо всплывает перед глазами. И не уходит. Остаётся с ним до утра. Драко просыпается от грубого голоса и понимает, что так спал на полу: скрючившись, словно побитая собака, словно он отребье, не имеющее другого места. Дежурный целитель что-то говорит важным тоном, бросает брезгливые взгляды, грубо тянет за собой. Пора завтракать, ушлепок. Доброе утро. Череда больных под седативными. Драко плывет в море стеклянных тупых глаз, накачанных зельями. Славный способ замять шумиху с расчлененкой, подавить панику ещё в зародыше. Он хочет видеть среди этого серого моря теплые карие, но, как на зло, не находит. И злость опять встаёт на дыбы, лупя тугим хлыстом по ребрам. — Пейте. Поток мыслей прервал суровой голос надзирателя, поставившего перед ним небольшой стаканчик с блевотного цвета месивом. Драко с ненавистью смотрит сначала на настойку, затем переходит потемневший от ярости взгляд на круглое и плоское лицо своего Цербера. — Приказ мистера Грэмма. Вы обязаны пить. Так положено. Драко мысленно шлёт его туда, откуда не возвращаются, но послушно берет стаканчик. Эту проблему придется решать на более тонком уровне. Цербер пристально следит за его неспешным движением, вызывая жуткое раздражение где-то в районе переносицы. Ровно в тот момент, когда край касается губ, Драко видит ее. Сонную, с чернеющими кругами под погасшими глазами. На секунду он понимает, что она тоже его видит. Все такая же не правильная, дотошная, невыносимая. И он цепляется за этот образ, как за спасательный круг, когда опрокидывает в себя варево. Цербер важно кивает и отходит в сторону, созерцая свои владения: стадо послушных овец, уготовленных кому-то на убой. Он неспешно встаёт, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Плавно выходит из обеденной залы, стараясь не сорваться на бег раньше времени. И уже в пустом коридоре мчится напрямую к туалету, почти выламывает тяжёлую дверь, заставляет тело согнуться и исторгнуть из себя грэммовскую дрянь. Нужно действовать быстро, пока дурман не начал просачиваться, замутняя разум. Спазм сжимает нутро, освобождая. Драко вытирает губы тыльной стороной ладони, бредёт к фаянсовой ракушке раковины, врубается нещадно кран с холодной водой. Она жжет кожу и рот, но он терпит, ощущая как маленькая толика лекарства успевает всосаться в стенки кишечника, проникает в кровь, расслабляя тело. Херово. Он бредёт назад, Цербер уже мечется по обеденной, ища пропажу. Ему на подмогу катится нелепый лимонный шар, кажется, миссис Как-ее-там. Драко огибает столы медленно жующих пациентов, держа курс на темно-каштановый хаос. И замирает в нескольких сантиметрах от ее стола. Густого цвета глаза с пугающей осознанностью поднимаются на него. Грейнджер удивительно живая, странно, но она одна кажется здесь настоящей и такой же неуместной, как и он. Молчит. Впервые просто смотрит на него, не говоря колкостей тоном идеальной заучки. У нее искусанные губы. Драко слышит, как лимонный клубок что-то лепечет и, по нарастающему звуку ее визгливого голоса, он понимает, что она приближается. — … вам нельзя...

*

Дни сливались в монотонным вихре, начинаясь и заканчиваясь одинаково. Прогорклый вкус лекарства въелся в рецепторы настолько, что после любая еда имела привкус гнилой воды. Спустя сутки, Драко нашел способ оставаться в сознании: каждый раз, когда ему ставили на край стола полупрозрачный стакан, он впивался в запястье пяти сантиметровым осколком предварительно разбитого в душевой зеркала. Боль не позволяла мозгу впасть в кому, отрубиться от действительности. Острый осколок исправно рисовал алую черту на полупрозрачной тонкой коже. А затем, когда бдительность надзирателей была усыплена, он просто выплескивал варево в стакан тыквенного сока своего соседа. И наблюдал. Наблюдал, как Грэйнджер послушно пьет свою порцию дурманящего яда под умиленный взгляд все того же лимонного нелепого шара. Лимонного. Лимонные халаты, бледно-желтые, болезненные стены коридоров, охра в лицах окружающих больных. Слишком много тошнотворного желтого цвета в разных вариантах оттенков. Все затопила больная палитра. Он начал спать беспокойно. Ему снились руки матери на лихорадочно-горячем лбу, прохлада их снимала жар, бред уходил, и он звал ее во сне, словно лишь в ней, в ней одно было спасение. Ему снились хрупкие пальцы матери и ножницы в ее руках, острые большие ножницы с костяными накладками на кольцах, дорогие ножницы, которыми она разрезала шелк своего подвенечного платья. Чирк. Щелк. Падают на пол обрезки белого-белого атласа. С шипением и шуршанием ползет лента сквозь ткань. Обрывок, воспоминание, выхваченное, украденное в детстве — бледные руки кромсающие ошибку, словно это могло что-то исправить. Ему снилось, как мать целует его в лоб, наклоняется над кроватью, светлая, сияющая во тьме, созданной тысячей крыльев, и ее волосы щекочут щеку, и запах яблок забирается в нос, яблок и тумана, и с кончиков волос сползает платиновая белизна, окрашиваясь в теплый каштан. Серебристо-голубая радужка размешивается карим. Грейнджер смотрит и нет ничего, кроме ее касания. Он просыпается с ощущением тепла на лице и где-то глубоко внутри, за лесом ребер. Темнота и сырость тычется в окна мокрым носом, по- щенячьи скулит голая ветка, царапая гладкую поверхность стекла. Мысли возвращаются к привычной колее.

*

Тугие горячие струи лупят по коже, вокруг клубится густой сизый пар. Соседние кабины пустуют, но звук бьющей воды все равно забивает уши, жаль, что не мысли. Сквозь толщу звуков пробивается тихий стук двери. Драко перекрывает кран. Мышцы сами самой напрягаются, готовясь непонятно к чему, потому что он различает тихий шаг. Ближе. Звук замирает напротив и сразу же спину обдает холодом. Первое, что он видит, это летящий в него кусок полотенца. Он рефлекторно тянет руку, перехватывая ткань. — Прикройся.