Обряд

Глава 2. Мне кажется, я в беде — В сердце моем лоза Тянет меня к воде Так далеко на запад. Что я скажу проснувшись После тридцатилетнего сна? Голова неприятно гудела и кружилась. Изуку лежал на своей жесткой кровати, стараясь не шевелиться и не дышать, чтобы не причинять себе лишних неприятных ощущений. Тело неприятно кололо холодом, но сил укрыться совершенно не было. Как он попал в свою небольшую спальню, парень помнил смутно. Изуку совершенно забыл слова Чие, рассказав матери только об определении сущности. Мелькали образы рыдающей Инко, когда в их дом зашёл старейшина и сказал семье о ритуале. Женщина упала на колени, хватаясь за главу деревни. Она умоляла передумать и отменить обряд. Юноша пытался успокоить маму, не понимая, что же такого кошмарного его ожидает. Почему мама в таком отчаянии? — Все будет хорошо, — он нежно улыбался, стараясь не выдать своё волнение. Видя мягкое лицо сына, на глаза которого снова упали непослушные локоны, Инко заплакала ещё сильнее. Омега обеспокоено посмотрел на старейшину, силясь понять, чем же приход мужчины так вывел маму. Когда женщина немного успокоилась, старейшина начал рассказ о ритуале. — Это очень старый обряд, — начал он. Мидория быстро понял, что мужчине неприятен этот разговор: он нервно разглаживал складки длинной одежды, делал длинные паузы и тяжело сглатывал во время своего рассказа, — можешь ли ты вспомнить сказку о драконах? — Изуку кивнул в ответ, — это не совсем выдумка, мальчик мой. Раз в несколько лет к нам прибывает воин, оседлавший дракона, чтобы выбрать себе невесту. Много лет назад, когда жил дед моего деда, дракону не отдали выбранную омегу. И он сжёг десятки домов и добрую сотню людей. Поэтому это жертва во благо, Изуку. Против проклятого змея мы не в силах бороться, — он с отчаянием посмотрел в сторону всхлипывающей Инко. Парень удивленно смотрел на рассказчика. О страшном ритуале он слышал впервые. — Когда дракон прилетал последний раз? — спросил омега. — Три лета назад, — прошептал старейшина, — в день осеннего равноденствия. Это заставило омегу задуматься, кто же пропал в тот год из молодёжи? — Не может быть, старейшина, — грустная улыбка тронула губы парня, — той осенью никто не пропал, были только похороны Оча… не может быть! От неожиданного осознания Мидория подскочил из-за стола. Мужчина только кивал, держа голову руками. — Значит Урарака жива? — Омега счастливо заплакал. — Для жителей деревни она мертва. Мы никогда не увидим ее и никогда не узнаем о ней. Выбор дракона равносилен смерти. Омега счастливо рассмеялся и заплакал одновременно. — Почему, — вытирая слезы рукавом болотной тёплой кофты вопрошал Изуку, — почему вы скрываете ритуал? Повисло тяжёлое молчание. — Тебе бы хотелось прожить в страхе, что ты будешь омегой? Ты бы смог жить полной жизнью все время боясь? — отчаянно спрашивал старейшина. Тонкие морщинистые губы старика в седине бороды напряжённо сжимались. Каждый разговор перед ритуалом был сложным, хоть и не частым явлением. На памяти старейшины, всадников не было с добрый десяток лет, пока не забрали Урараку. Неужели количество драконов с их варварскими седоками растёт? Об этом и думать было страшно. Мидория внимательно слушал о первом чудовище, напавшем на поселение, о дикарях, не говорящих с ними на одном языке, об омегах, которых забирают драконы, и о том, как заканчивается ритуал — общим плачем по пропавшему. Изуку узнал, что у него есть шанс быть не выбранным в этот раз. Омег-мужчин по пальцам одной руки пересчитать, а избранных драконом и того меньше. Конечно, это рождало надежду. Но надеяться на случай юноша не любил, поэтому ложными мечтами себя не тешил. Особенно когда дело касалось огнедышащих чудовищ. — Зачем им наши омеги? — Спросил Мидория. — Я не знаю наверняка, — ответил старик, растерянный от количества вопросов омеги, которые он недавно задал, — мы не знаем, что происходит с избранными. Избранные, невесты дракона… какие красивые слова и какой ужас в них крылся. Быть отданным чудовищу в неизвестность, навеки проститься с родными землями, с семьёй. Быть мертвым для всех, кого ты знал. Все это до дрожи пугало Мидорию. — В ритуале участвуют все омеги, созревшие за последние три года, — хмурое лицо старейшины выглядело устрашающим в бликах одинокой свечи, — все будет проходить в озере. — В лодках? — любопытствовал Изуку. Мужчина тяжело выдохнул. — В лодках, в них самых, да, — он потёр переносицу, — там будет лежать доска. Каждую омегу лёжа привязывают к ней и отпускают в плавь. Мама нервно всхлипнула, от чего Изуку дёрнулся. Привязывают? Конечно, это ведь жертвоприношение… — После чего прилетает дракон и убивает одного из нас? — Испуганно спросил омега. — Он забирает кого-то. А большего я не знаю. Это ужасно. Это так чертовски неправильно, что парень не сдержался и заплакал. Мама обняла его, уткнувшись в острые плечи, выливая на него свои отчаянные слёзы. Изуку на ватных ногах прошёл в спальню, упав в кровать, засыпая так болезненно, будто падая в обморок. Мать ещё долго разговаривала с гостем, прежде чем отпустить его. Старейшина вышел из дома Мидории поздней ночью. Луна светила, затмевая звезды, ярко освещая путь. Он устало шагал по вытоптанной тропе к своему дому. Придя, он осушил несколько чаш ягодной браги и лёг в постель, надеясь провалиться во сны, забыв о сегодняшних разговорах.

***

Изуку был уверен, что время сошло с ума. Другого объяснения он не мог найти, другого объяснения не существовало. Что тут сказать, если отмеренные недели пролетели слишком незаметно и быстро. Он перечитал книги, которые любил больше всего, обнимал маму каждую свободную минуту, заставляя ту содрогаться в рыданиях каждый раз, когда его руки касались ее спины в неловких объятиях. Изуку все чаще ходил в лес, силясь оставить здесь хоть какое-то напоминание о себе. Парню было не страшно, если дракон заберёт его. Куда больше пугало забвение. Он, такой незначительный, всего лишь маленькая песчинка, но как же было страшно просто исчезнуть. Как будто и не было никогда. Тело Мидории покрыла мелкая дрожь. Дни пролетели, оставив пустоту на душе и преследующее ощущение горечи, такое явное, что Мидория чувствовал его на кончике языка. День обряда приближался. Изуку не мог есть, не мог пить. Проходя мимо озера к лесу он видел пять пустых лодок. Они снились ему в кошмарах, ему слышался рёв дракона. Парень вздрагивал каждый раз, слыша своё имя. Гуляя, он узнавал тех, кому достанутся остальные четыре лодки. Жертвы ритуала старались не смотреть в сторону озера, но все равно не могли сдержаться, и нервный взгляд направлялся к водной глади. На рассвете его разбудила бледная мать. Ее лицо было белее снега, а омега был так взволнован, что у него не хватило сил сказать что-то. Сонный, он сидел на кровати. Хотелось упасть в тёплую кровать и зарыдать. Он смотрел в одну точку, готовый вот-вот заплакать. Инко села рядом с ним, обнимая единственного ребёнка. — Прости меня, — говорила она сквозь слезы, — прости меня, Изуку. «Мам. Это совершенно не то, что я хотел бы услышать» — с грустной улыбкой подумал омега. С того проклятого вечера было пролито столько слез, что у Мидории не было никаких сил. Хотелось уже лечь. В кровать или лодку — плевать. Просто чтобы эта неизвестность кончилась. Руки не слушались, когда он надевал ритуальную белую тунику. Он посмотрел на себя, подметив, что это точно похороны — он был одет в саван. Изуку вёл маму под руку, замечая, что в соседних домах плотно задернуты шторы или закрыты ставни, что дети не бегают по улицам, ветхие старики не сидят на скамьях. Деревня казалась мёртвой. Парень удивился, увидев, что родители избранных омег стояли на берегу, придерживая своих несчастных детей. Ещё больше он удивился, увидев и других омег. Все, кто знали о ритуале, стояли у воды. Остальным было запрещено выходить. Мидория усмехнулся, вспомнив, как три года назад Инко запретила ему выйти из дома. Это был первый раз, когда она не пустила его в лес, а теперь он знал почему. Мать крепко сжала его пальцы, когда ее отрывали от сына, сдерживая в четыре руки. Крепкие мужчины не давали ей вырваться и помешать проведению обряда, извиняясь за свои действия, бормоча что-то нелепое, пытаясь успокоить отчаявшуюся женщину. Мидория сел на колени в поклоне перед лодкой, как ему показывали ранее. Послышалось низкое пение знахарки, к которому постепенно присоединялись другие голоса. Жуткая песня смешивалась с всхлипами, напоминая детский кошмар. Он хотел проснуться, но мысленно, неосознанно, пропевал слова знакомой ужасной песни. Кто грядет за пургой Из обители молний, Тот единственный мог бы проникнуть за край. Так гряди из-за гор, Из-за гневного моря, И у этого мира ее забирай, И навеки ее забирай. Старейшина подходил к каждой жертве, держа в руках резную чашу, запуская туда морщинистые пальцы, после чего касаясь лиц омег, оставляя на них красные метки. Пять напуганных подростков встали с колен, когда старейшина поднял руку. А за морем на черной скале Змей серебряный кольца плетет, Самоцветы горят в серебре, Змей крылатый желанную ждет, Он свою нареченную ждет, Обреченную ждет. Изуку слышал шёпот молитв, растворяющийся в грохоте пения. Его сердце гулко стучало в ушах, отдавая болью в грудную клетку. На трясущихся ногах он залез в лодку, ложась на жесткую доску. Омега закрыл глаза, чувствуя как чьи-то руки крепко привязывают его к дереву, как больно перетянуло кожу под тонким саваном, и, как холодно, оказывается, на улице. Лодку с силой толкнули и Мидория открыл глаза, видя густое серое небо и чувствуя, как щёк касаются обжигающе холодные снежинки. Он уже не слышал, что поют на берегу и мысленно допевал ритуальную песню. Коли в жизни далекой другой Князь серебряный был бы мне мил, Он ходил бы студеной рекой, На уздечке бы солнце водил Тело трясло от холода и в тот момент, когда Изуку подумал, что никаких драконов не бывает и весь этот ритуал - чушь, он увидел чудовище, разрывающее серое небо, стремительно спускающееся вниз. Так гряди из-за гор, Из-за бурного моря, И у этого мира ее забирай, И навеки ее — Забирай! Забирай! Пропади оно пропадом! Звенит на ветрах из травы тетива — Забирай! Забирай! Крылья вспыхнули золотом, Да остались в крови рукава… Ужас сковал привязанное тело, и Изуку попытался вжаться в жесткие доски. Он открыл рот, пытаясь кричать, но из горла вырывались только глухие всхлипы. Слезы сдавливали горло, не давая возможности вдохнуть. Когда Мидория услышал самый страшный звук — рёв алого дракона, он дернулся, пытаясь вырваться, выползти, развязать веревку. Сделать хоть что-нибудь, чтобы сбежать. Щёк Изуку коснулся поток ветра, сдувая пряди курчавых волос со лба. Чем ближе был дракон, тем сильнее качало лодку, и на секунду парень с надеждой подумал, что он перевернётся и утонет. Мидория смотрел на подлетающего монстра и увидел наездника, сидевшего у основания алой чешуйчатой шеи. Изуку углядел только светлые короткие волосы и глаза варвара, что были завязаны белой тканью, прежде, чем в его тело вцепились лапы чудовища, с силой вырывая из лодки. Нестерпимая боль пронзила левый бок и, прежде чем отключиться, он услышал крик матери, тонувший в ритуальной песне и порывах ветра. «Так гряди из-за гор, Из-за синего моря, И у этого мира меня — Забирай эту ложь, Горе, нежить и небыль, Я стеклянный сосуд со свечою внутри; Мы отвержены — что ж, Упади же из неба И у этого мира меня забери, И навеки меня забери, Слышишь, в небо меня забери.» От дракона не спрятаться. Дракон заберёт тебя.