Обряд

Корабли мои разбиваются в дребезги На песке их бросаю без жалости Ты прости, но мне даже не верится Что мы войдём в открытую дверь А в этой башне истинное волшебство И та, что с глазами речной воды. А я жду беды, но прежде всего Это что-то из моего сердца. Каждое утро начиналось со свежего подзатыльника, когда Изуку спросонья говорил неправильно. Он уже знал несколько выражений и Кацуки требовал от него постоянного использования местной речи: — Если ты будешь говорить здесь «ма», вместо «ва», то получится «член», а не «доброе утро», — объяснял варвар, — сам подумай, чего ты мне пожелал. И Мидория запоминал молниеносно. Конечно, кроме грубых объяснений следовал подзатыльник. После чего он, потирая болящую голову, помогал готовить завтрак и ходил кормить скот. Домашние дела захватывали его и он едва успевал за ритмом варварской жизни. Здесь все было иначе и — Изуку было грустно это признавать — здесь жили богаче, чем в его несчастной деревушке. Людей здесь было больше, горный климат чуть мягче, еды и скота в достатке… за деревней даже росли незнакомые кусты со сладкими ягодами, тянущиеся от одного к другому столбцу и оплетавшие каждый из них. Кацуки сказал, что это виноград и что растёт он здесь плохо, поэтому такой кислый. Но Изуку, попробовав переспелую ягоду, чуть не умер от сладости. — Как это может считаться кислым? — он непонимающе смотрел на Кацуки и перевел взгляд на тёмные пыльные ягоды в своих пальцах. Всадник хищно улыбнулся. — Когда попробуешь пойло из винограда, поймешь, почему он считается кислым, — он резко оторвал тоненькую гроздь, из-за чего пожелтевшие листья опали, и всунул ее в руки омеги. Первые несколько дней Кацуки сопровождал его в дом Киришимы, пока Мидория не запомнил дорогу. И если путь с всадником был очень быстрым, то в одиночестве омега шёл довольно медленно, разглядывая домики и шатры варваров. Весь их цветастый быт, с невысокими заборами, украшенными странными бусинами и ракушками на длинных нитях, удивлял и восхищал юношу. Они вязали огромные обереги, украшая их костями, перьями и тканью, вешали их перед дверью и воротами. Это выглядело непонятно для избранного, но казалось красивым. Все время в гостях омеги болтали, обсуждая прошлое, иногда плакали, вспоминая семьи, говорили о будущем малыше и быте этого селения. В их тёплые беседы вклинивался Эйджиро, но Бакугоу, иногда приходящий с Изуку, в основном молчал. — А ты знал, что имя нашей знахарки, — заговорщически начала Урарака, — переводится как «полночь»? Мидория, конечно же, не знал, и удивлённо смотрел на девушку. Такая мелочь вызвала у него восторг и он с улыбкой посмотрел на Кацуки, сидящего напротив. Они трапезничали в резной большой беседке, стоящей за домом Киришимы. Омеги, укрытые шерстяными серыми одеялами, грелись напитком из заваренных трав и ягод и лакомились кашей, запеченной в толстостенных горшках, с медом и лесными орехами. Альфы, уже прикончившие свои порции, уныло хлебали напиток, то и дело заглядывая в чужие тарелки. Им, вечно горячим, не требовалось ни пледов, ни верхней одежды. — Я уже запомнил это слово! — довольно сказал юноша, благодарно смотря на Очако и поглощая вкусную еду ложку за ложкой. Хозяйка довольно улыбнулась. — Попробуй только не запомнить, — Кацуки показал своему омеге кулак. — Ты что, бьешь его? — недовольно спрашивал Эйджиро, — вообще не по-мужски, — он отрицательно мотал головой и цокнул языком. Очако согласно кивала. — Посмотри на него, — говорила девушка, — он же такой милашка, — умилялась она, взяв друга за мягкую щеку, — кожа такая мягонькая, — Мидория смущенно покраснел и поднял уголки губ. — Да твой милашка, — начал возмущаться Кацуки, — сначала гладит зверюшек по голове, а потом их разделывает лучше мясника, с вот такой же, — альфа облизнул палец и указал на Изуку, — вот такой же тупой блядской улыбочкой. Очако откинулась на спинку лавки, ухмыляясь. — Да, он в этом мастер, — говорила она, — здесь никто с ним не сравнится! — О, правда? — заинтересованно спрашивал Киришима. Он быстро влез в посуду Очако своей ложкой и, довольный, съел остывшую кашу. — Да, видел бы ты его ловушки! — с восторгом говорила девушка, хлопая покрасневшего омегу по спине, — семей пять из деревни кормил дичью, точно тебе говорю! Только и делал, что по лесу своему ходил все время и записывал что-то. А потом начал рассказывать про тропы, которые нашёл, таскался с веревками и кольями… Эйджиро ещё долго расспрашивал о средствах, используемых Мидорией. О его заметках и животных. Кацуки, отвернув острое лицо в сторону, скривился. Он делал вид, что его вообще не интересует этот диалог. Его омега знал очень много о зверье. Он знал, как они живут, как они ходят, что едят, чем их можно привлечь, а чем спугнуть и направить в нужное место. Он понимал, где стоит ставить свои блядские ловушки. Не то, чтобы до Изуку никто не мог поставить ловушек, ставили, ещё как, но все они были простыми. Кацуки хмурился. Краснеющий, бледнеющий, ноющий, неловкий, тупой, ни хера не запоминающий, безнадежный и бесполезный омега сейчас рушил почти все, что уже успел надумать про него Бакугоу. И когда он впервые заговорил о дичи, Кацуки был удивлён. Он был впечатлён тем, что услышал. Ему было интересно слушать об ухищрениях Изуку в охоте. Окрепшим голосом тот рассказывал о сложной ловушке с острыми кольями, куда попадает кабан, активируя ее. Колья пронзают тело животного и оно, спустя время, умирает. Останется только найти. Изуку точно не был безнадежным. Он сумел бы выжить, несмотря на своё слабенькое тело. Мидория был убийцей. И если всадники нападали в лоб, лицом к лицу с врагом, то Мидория был хитрецом. Изуку точно не был тупым. Омега схватывал местную речь куда быстрее Очако, и даже Митсуки не прекращала его нахваливать. А ещё, когда Изуку увлечённо говорил про то, в чем хорошо разбирался, он не стеснялся и выглядел воодушевленно. Глаза его сияли, щеки покрывались легким румянцем, речь не была сбивчивой. Кацуки краем глаза смотрел на омегу. Красивый, пидор. Он перевел взгляд на Урараку, ласково гладящую свой живот, и сердце его невольно сжалось. Девушка щебетала нежной птицей, красивая и мягкая. Кацуки сжал пальцы в кулак, мысленно ругая себя, судьбу и эти сраные ритуалы. Он смотрел, как заботливо обнимает ее Киришима, как дрожат его руки, когда он касается ее мягкой кожи. Он понимал, что это все из-за сущностей. Что грозный альфа перед его глазами превращается в мягкого котенка рядом с маленькой, круглолицей омегой. И он сам, три года живущий рядом с единственной омегой, с которой можно было общаться, постепенно смягчался и проникался теплом. Киришима, хоть и выглядел как идиот, но прекрасно все понимал. Он никогда не запрещал общаться ему с омегой, он никогда не говорил с ним об этом, и Кацуки с благодарностью находился где-то рядом, наслаждаясь общением хоть и с чужой, но живой омегой, не теряя друга. Юноша стремился не показывать своих чувств, и ему казалось, что он с этим прекрасно справляется. Альфы и омеги животные немного больше, чем беты. И Кацуки считал себя ещё большим животным, чем все остальные. Он был бешеным псом, лающим и кусающим. Кацуки обожал в себе всё, все свои инстинкты, чувства и сущность. И так было, пока не наступило время его ритуала. Он ждал обряда дольше всех. Долгих три года. Пока не стало ясно, что чужая избранная омега всегда будет чужой. Недоступное останется далеким. Все, что ему останется — сидеть неподалёку от счастливой пары. Ему было досадно и горько, хотелось что-нибудь сломать, сесть на ручное чудовище и спалить на хер всю деревню, всех всадников, всех людей, всех, кто придумал этот ебаный ритуал. «Дракон чувствует то, что подходит тебе больше всего», — слышал он в голове голос Полночи. Он в очередной раз сплюнул проклятья на дракона, сущность и ее блядские инстинкты. «У тебя образуется невероятная связь с омегой, потому что ты сын драконов. Вы будете единым целым… Ты особенный. Ты больше, чем простой человек или простой альфа». Он, хоть и животное, но все-таки что-то человеческое в нем есть. Есть же? Урарака улыбалась ему, когда его готовили к ритуалу. Она обмазала краской его щеку. Он схватил ее за запястье, единственный раз в жизни, и пронзительно посмотрел в глаза. — Я должен был забрать тебя, — сипло, почти неслышно сказал Бакугоу. Она посмотрела в сторону и пожала плечами. Девушка молчала, опуская пальцы в алую краску свободной рукой. — Кацуки, — Очако не часто называла его по имени и у него перехватило дыхание от того, как оно звучит у неё на губах, — если бы это было так — меня бы не выбрал Киришима. Он нахмурился и отпустил ее руку. — Невеста, которая тебе достанется, — говорила она, рисуя на его щеках, — будет замечательной, — ее голос немного дрожал и Кацуки поджал губы, — она наверняка будет красивой. И ты сразу поймёшь, что это твой человек, когда почувствуешь ее запах. — Ты ничего не понимаешь, — горький шёпот вырвался изо рта юноши. — Я все понимаю, — она мягко обняла его и похлопала по плечу, — выбери самую лучшую омегу! — она отпустила его и улыбнулась, — и постарайся успокоить ее: в лапах дракона очень страшно! — она сделала большие глаза и подняла руки вверх, разводя в стороны. — Выберу омегу красивее и лучше тебя, — бросил Кацуки, резко вставая и выходя из шатра, — заебала с нравоучениями. Очако улыбнулась провожая его взглядом. Полог шатра дернулся и Очако отвернулась, глядя на пальцы в краске. Она вытерла их о лежащую рядом тряпку и коснулась живота. Толкнулся? Бакугоу смотрел, как Урарака убирает отросшие волосы со лба и щебечет с Мидорией. Бакугоу чувствовал запах Изуку, ещё совсем слабый, незаметный ни для кого. Его тянуло к этому слабому хвойному вкусу, он чувствовал его лучше, чем аромат Очако. Но он ведь не просто животное. Интересно, можно ли отвергнуть все животное? Какие шансы у него в победе над своей сущностью? Альфа глянул на избранного, столкнувшись с ним взглядом. Мягкие, широко раскрытые зеленые глаза смотрели на него, будто желали что-то узнать. От него ждали какой-то ответ. — Я прослушал всю хуйню, что вы тут наговорили, — хмурясь, негромко сказал Кацуки и отхлебнул из своей чашки остывший напиток. — Мы решили пойти на охоту, когда Мидория получше освоится, — объяснил Киришима. — Пойдём же? — негромко, с надеждой спросил его избранный. Очень хотелось отказать принципиально, но он лишь коротко кивнул, матеря

собственную секундную слабость. Счастливое веснушчатое лицо просветлело и засияло. Кацуки ещё больше нахмурился. Он — все меньше человек, все больше животное. А Изуку — самый хитрый охотник, расставляющий ловушки.