Обряд

Что за бес морочит его? Светлый и ласковый, как апостол, Он пел об одной, а пошел к другой — Видящей море на перекрестках. Но он растеряет себя в пути, А если дойдет — то не поверит. И в мертвых руках не может цвести Живое пламя — зеленый вереск. — Тупая сказка, — прошипел Кацуки недовольно. Он вырвал книгу из рук омеги и громко захлопнул ее. — Почему эта блядь не осталась с драконом? — он рычал и хмурился, выплевывая слова. — Какая дура вообще поедет с принцем? Он недоумевающе смотрел на Изуку исподлобья, разводя руками. — Объясни мне, как это вообще может быть? — сокрушался всадник. Сердце Изуку пропустило удар от этой злобной просьбы. Мидория едва сдержал смех, наслаждаясь видом непонимающего Кацуки. Он сжал губы, силясь не улыбнуться, и тяжело вздохнул, пытаясь выровнять дыхание. — Ну ведь дракон похитил ее, — говорил очевидности Мидория, — она хотела выбраться из заточения. — Там не сказано, что она была в заточении, — гневным шёпотом сказал варвар, — там сказано, что дракон притащил ее в башню. Чем ты читал, блять? О том, что ее там заточили, и слова не было, — едко добавил он. Омега призадумался. — А тут значит приперся какой-то ублюдок и забрал то, что ему не принадлежит, — размышлял Кацуки, — просто спер избранную дракона! Охуеть можно. — Люди — не вещи, чтобы принадлежать, — тихо пробурчал омега, заставив всадника хмуро задуматься, — и вообще он убил дракона, — пискнул Мидория — Вот именно! — воскликнул Кацуки, гневно сверкая алыми глазами. — Он сначала грохнул великое создание, а потом спер у него избранную! Немыслимо. — Кацуки, — прошептал Изуку. От звука собственного имени, тихо прожурчавшего с губ омеги, у варвара сбилось дыхание, а сердце ухнуло и забилось чаще, — этого не было на самом деле, — будто извиняясь говорил мальчишка, — это в другом мире, в другой стране. — Все равно принц уебок, — прошипел уже спокойный альфа. — Вот ты бы свалил? — спросил Бакугоу невольно. Он невольно напрягся в ожидании ответа, проведя языком по пересохшим губам. Мидория молчал, задумавшись. Омега коснулся пальцами подбородка, не замечая, как с каждой секундой лицо всадника становится все более хмурым. — Он ещё думает! — не выдержал Кацуки, резко вставая. — Нахуй твои сказки про драконов! Он решительно вышел, сильно хлопнув дверью в кухню. Не прошло и минуты, как он вернулся и проорал: — Будешь читать другие! — и вышел из общей комнаты. Второй раз дверью не хлопали, к счастью Мидории. В ушах до сих пор звенело. Подумать только — сопляк задумался! То ходил за ним хвостом: Кацуки то, Кацуки сё, Кацуки, ты такой сильный, Кацуки, ты такой невероятный, Кацуки, пойдём на рыбалку, пойдём на охоту, поехали в ближайшее селение… И весь такой улыбающийся и в глаза заглядывающий! А сам задумался! Грудь варвара тяжело вздымалась, он готов был что-то разрушить, побить, наорать на кого-нибудь, что-нибудь развалить или сжечь. Мало того, что задохлик долго думал — он и ответа не дал! Что тут думать, когда нужно было сказать «конечно нет, я бы так не сделал»? Он не помнил, когда так клокотал от ярости в последний раз. Точно до обряда. Точно… Кацуки поморщился, вспоминая подготовку к ритуалу. А говорили, что избранный — идеальный омега для всадника. Да вы только посмотрите на то создание, что осталось в комнате! Кацуки до боли сжимал кулаки. Злость постепенно отступала, оставляя непонятное чувство досады. — Хуй тебе, — прошипел всадник себе под нос. Дверь за его спиной открылась и показалась кудрявая макушка. — Ты в порядке, Кацуки? — невинный взгляд больших зелёных глаз вызвал у альфы очередной всплеск ярости и обиды. Он схватил омегу за тонкие предплечья, прикрытые домашней плотной рубахой. Хвойный запах щекотал ноздри, заставляя глотать воздух все чаще. — Хуй тебе, а не принц, — сказал варвар, неотрывно смотря в глаза омеги. Тот нелепо хохотнул и сказал: — Да я ведь и не нужен никому особо, — Мидория запустил руку в волосы, — я же не наследник королевства, как принцесса. Да и это всего лишь сказка, — он поджал губы и грустно посмотрел в лицо альфы. Красивое, напряженное, взволнованное, злое. Кацуки был миллионом эмоций, ярким, словно вспышка молнии, и таким же оглушительным. Мидория улыбнулся, чувствуя жар в груди, и коснулся щеки альфы кончиками пальцев. Мягкая. Бакугоу невольно потянул голову за рукой. Ладонь коснулась лица, от чего по коже прошлись мурашки, и Кацуки тут же разозлился на себя и на придурка в своих руках. Мидория, почувствовав это, отдернул руку и смущенно отвернулся, не заметив, как побагровели щеки альфы. Блять. Он же не псина, чтобы тянуться за хилой рукой, которая треплет его за ухом. — Ещё раз распустишь свои руки, — проговорил он, — и я отгрызу тебе пальцы… Да нет. Он все-таки псина. Злобная рычащая псина. Он выпустил омегу, который тут же юркнул в комнату, и тяжело выдохнул. Избранность — страшная херня. Как бы не сопротивлялся этому Кацуки, щека в месте касания приятно покалывала, запах хвои мягко проникал под кожу. Хотелось ещё. Очень хотелось ещё. А этот гаденыш только и может говорить, какие они друзья, и задумываться, свалил бы он или нет. Мидорию хотелось выгнать нахуй и запереть дома одновременно. Мидорию хотелось никогда не трогать и сжать в объятиях. Мидорию хотелось… — Кацуки, — послышался неловкий шёпот за стенкой. — Чё надо? — громко огрызнулся он. — Просто хочу, чтобы ты меня правильно понял, — начал Мидория. Он подождал несколько мгновений, пока Кацуки не затих. — Я бы хотел попасть домой, к маме. А не сбегать отсюда с каким-то неизвестным мужчиной, — пояснил омега, — я люблю свою семью. И мне бы хотелось, чтобы мама знала, что со мной все в порядке. Думаю, ты поймёшь, что я чувствую. Кацуки промолчал. Гнев больше не горячил кровь, и он прошёл обратно в зал, мимо замеревшего от неожиданности омеги. Он сел обратно на шкуры в центре комнаты, подложил подушку под локоть и уставился на исписанные листы. Ровными столбцами там выстраивались странные незнакомые символы. — А это что за хуйня? — как ни в чем не бывало спросил альфа. Взявшись за неровный лист, он презрительно поднял угол верхней губы, разглядывая непонятные знаки. Он никогда не заглядывал в записи омеги, хоть и было до ужаса любопытно, что же там калякает этот слащавый придурок. — Это письменность, — спокойно ответил Изуку, аккуратно вытаскивая из грубых пальцев всадника лист. — И что ты успел написать? — недоверчиво пялясь, интересовался Кацуки. — А… я… — Изуку старался не смотреть в сторону Бакугоу, — я хочу составить словарь, — при этих словах взгляд наездника стал гневно-недоуменным. — Что такое «словарь»? — пробурчал альфа. Мидория на секунду задумался, подбирая правильное объяснение для всадника. — Я пишу ваши слова и перевод к ним на свой язык. Например, «Немури» значит «полночь». «Нему» значит «ночь». Так и пишу, — мягкие припухлые губы расползлись в улыбке. Омега взял в руки перо и продолжил записывать. Кацуки закатил глаза. Мальчишка засунул свой нос едва ли не в каждый сантиметр деревни, спросил о каждом неизвестном для себя приспособлении, мог простыми выражениями объясняться с селянами, все время читал — и писал-писал-писал. Задумчиво касаясь носа кончиком пера, прикусывая мягкую розоватую губу, хмуря аккуратные брови. Избранный в моменты своей занятости всегда выглядел задумчиво и слишком привлекательно. Мидория отвлекся на варвара, чей запах заменил кислород, коснулся ноздрей, проник в легкие и от этого тело покрылось мурашками. Щеки омеги покраснели и он стыдливо отвернулся, мысленно проклиная свою формирующуюся сущность. Изуку не мог понять, боится он всадника или… Он поморщился и тяжело выдохнул. Какие тут могут быть «или»? Изуку косился на следящего за ним варвара и с плохо сдерживаемым радостным волнением задумался. Интересно, понравится ли Кацуки, если Мидория примется рисовать? Альфа безотрывно, словно загипнотизированный, пялился на перо в руках омеги, выводящее округлые буквы. Он смотрел, как рядом с буквами появляется рисунок. Мидория скрипел по старому листу, вырисовывая шатры и башни, что вызывало у Кацуки удивление. Разве можно вот этим пером из гусиной жопы делать такие хитрости? Так быстро и размашисто на листе появились очертания гор и деревьев. Изуку смущенно малевал под взглядом варвара, вдыхая в легкие огненный запах, согревая себя изнутри. Кацуки не часто выражал столько интереса к его делам, и Мидория, стесняясь себе признаться, был рад такому вниманию. Он счастливо улыбнулся, не отвлекаясь от рисования, мысленно благодаря ужасающие снежные завалы. Суровый наездник нахмурился и оттопырил губу, наблюдая за ловкими руками омеги. — Моя деревня, — узнав, сказал он и ткнул в бумагу, смазав кусок шатра. Он удивлённо посмотрел на испачканный палец, ещё больше нахмурившись. Омега растерялся и, отложив лист и перо, коснулся руки альфы, вытирая чернила. — Не успело ещё высохнуть, — будто извиняясь сказал избранный и смущенно отвёл взгляд. Крепкие пальцы всадника на секунду сжали его руку и тут же отпустили. — Ничего пидорского, — прошипел блондин. Изуку удивлённо смотрел на варвара, сердитого и грозного. — Нарисуй ещё что-нибудь, — попросил Кацуки. Попросил, не приказал. Внутри Изуку будто все расплавилось. И он взялся за почти не тронутый письменностью листок бумаги и начал рисовать. Змеиная морда, огромное туловище и пламя из пасти — Кацуки с детским восторгом глядел на художества. Рядом с драконом появился наездник, с плащом и мехом, высокий и хмурый. Самодовольная ухмылка появилась на красивом остром лице, будто это он нарисовал, а не омега, сидевший рядом с ним. Мидория написал под рисунком несколько слов и отдал работу всаднику. — Ну и ну, — пробормотал Кацуки, разглядывая чешую на спине чудовища, — а что написано? Мидория смущенно замотал головой и, краснея, пробормотал что-то невнятное. — Будешь учить меня грамоте, — сказал Бакугоу решительно, — сам потом почитаю. Щеки омеги вспыхнули, он неловко кивнул и взялся за листы. Снежные завалы таяли. Наверное, от криков Кацуки, возмущавшегося непонятными правилами чтения. Мидория был более терпеливым учителем, чем Бакугоу. Он лишь тяжело вздыхал во время очередной вспышки ярости, вставал с мягкой шкуры, подходил к стене, поднимал кинутую в неё книгу и возвращался на место. Кацуки не доставались подзатыльники или осуждающие взгляды. — Ми-та-ри-я, — медленно, вспоминая каждый символ, читал варвар. — Мидория, — поправлял омега, — эта буква читается как «дэ», потому что стоит между гласными. А эта как «о». Видишь? — он ткнул пальцем в нарисованную палочку, — тут черточка в другую сторону. Кацуки кивнул, сдерживая злобу на себя. Он прочитал слово ещё раз, без ошибок. Его оценками были улыбки Мидории. Глупая и смущенная — значит, плохо прочитал; радостная, как сейчас — он молодец! И видеть довольную конопатую морду было куда приятнее. Он наблюдал, как тонкие пальцы переворачивают грубые старые страницы, как хмурится омега, вчитываясь в текст, который коряво написал Бакугоу. Несколько дней, проведённых в одном помещении с Мидорией, кружили голову не хуже варварского пойла. И, как это бывало, хотелось больше. С состоянием алкогольного опьянения он всегда справлялся и знал меру, не забывая простую житейскую истину: лучшее — враг хорошего, а вот справляться с омегой было чертовски сложно. Хотя бы потому, что сопляк ничего не делает и почти всегда слушается Кацуки. Сказал Бакугоу — «не трогай», он тут же убирает свои ручонки. Сказал — «никакого мужеложства», и омега часто кивает, говоря про дружбу. Появлялось ощущение контроля над ситуацией, но вместе с этим необъяснимое желание быть здесь, рядом с этим помешанным на книгах, словарях, животных и ещё дохуя на чем Мидорией. Оно било в голову, стучало под рёбрами, пересыхало в горле. А Мидория ничего не делал, послушно выполнял инструкции альфы. Все время рядом, перед глазами. Изуку действовал бездействуя. **** — Истинность — дерьмо, — сказал Кацуки матери, когда они остались вдвоём на кухне. Ночь была уже поздняя, их лица освещало слабое желтое сияние свечи. — Тяжело сражаться против такого сильного противника, — будто в пустоту сказала женщина. — Ты про Изуку? — усмехнулся он. — Тоже мне, посмотри, у меня рука толще, чем его тело… — Я про тебя. Кацуки умолк и задумчиво посмотрел на Мицуки. Мать тяжело вздохнула, вытащила большую бутыль из нижней полки. Она упала на лавку, размяла плечи и налила настойку по маленьким чашам. Хвойная, блять, настойка! Ебаный Мидория! Кацуки поморщился, то ли злобно, то ли брезгливо, то ли все сразу. Он-то надеялся хоть немного отдохнуть, когда задохлик уснёт. — Тебе не кажется, — саркастично шипя, начал юноша, — что в нашем доме слишком много хвои? — он скривил губы и уставился на Мицуки. Она непонимающе смотрела на сына, заливая в себя пойло. — Ты вообще о чем? — удивлённо косясь на недовольного всадника, спросила женщина, — не нравится настойка — так и скажи, — она обиженно надулась и убрала бутылку. Сомнения на секунду заполнили голову юноши и он озвучил: — Мама, чем пахнет сопляк? — Если ты про себя, — она гоготнула собственной шутке, — то каким-то сгоревшим старым бревном и сухой травой. Бакугоу насупился. — А мальчишка твой ничем не пахнет. Альфа удивлённо посмотрел на женщину. Как это — ничем? Но хвойный, с чем-то цветочным, запах кружит голову и будоражит кровь! Юный Бакугоу пытался что-то сказать, но получались какие-то глупые булькающие звуки. — Он же ещё совсем незрелый, — пожала плечами Мицуки. — Но я все чувствую, — неверяще пробормотал сын. Она понимающе посмотрела на него, хлопнула по предплечью и снова вытащила бутыль. — Тогда да, — Мицуки подлила сыну алкоголя. Он резко выпил, поморщившись и выдыхая, а она подлила еще и масла в огонь: — Истинность в твоём случае — дерьмо, — и снова гоготнула, тут же прикрывая рот рукой. Кацуки недовольно прошипел: — Разбудишь этого заморыша, старая дура. Блять. Если даже мать это признает, то все плохо. — Не сражался бы ты против себя, — сожаление в голосе женщины ужасно раздражало, — ваша связь практически невероятная. Дракон нашёл для тебя не просто подходящего омегу. Цени, придурок, — она тыкала пальцем в стол, говоря все это. Кацуки злился на сраную судьбу и понимал. Она права. И это тоже дерьмо.