Обряд

      Шаман был молодым бетой, и мог бы быть даже привлекательным, если бы потрудился остричь патлы, убрать щетину и появляться в селении чуть чаще, чем по очень серьезному поводу. Молоденькие омеги, завидев его в праздничные дни, когда долг выгонял Айзаву из его пещеры, напропалую строили ему глазки, но ни разу не были удостоены даже мимолетного взгляда.       Шаман не имел власти, не принимал участия в общих собраниях, где решались насущные вопросы, не передавал соплеменникам волю богов, но варварское сообщество без шамана просто не могло существовать, ибо он читал в человеческих душах. И, что немаловажно, помогал юным всадникам найти подход к их драконам. Поговаривали, что изначально шаманы были нужны именно для того, чтобы убедить дракона — гигантскую, мощную, огнедышащую машину для убийств — соединить свою жизнь и свою судьбу с человеком, ведь не всякому могущественному существу понравится быть ездовой зверушкой у двуногого, чьи когти вообще не оружие, а зубы — насмешка над порядком в пищевой цепочке.       Айзаву в селении уважали, но лишний раз старались не трогать. Когда было нужно, он сам появлялся — возникал будто бы ниоткуда посреди центральной площади, несколько минут стоял, покачиваясь как пьяный, потом обводил замерших в ожидании прохожих мутным усталым взглядом и сухо ронял пару слов. Все его распоряжения бросались выполнять тотчас. Особенно активно следовали тем приказам, которые относились к выбору омеги для всадника — ведь именно шаман отправлял почтовую птицу в деревни, из которых потом приносили избранных.       Также перед полетом за будущей парой каждый всадник проводил какое-то время в пещере Айзавы. Об этом не принято было распространяться, но слухи все же ходили: с кем-то Айзава подолгу разговаривал «за жизнь», кого-то расспрашивал о тайных желаниях и не отставал, пока не получал подробного отчета. Некоторым везло, и всадник просто медитировал, пока шаман тихо-мирно дрых на меховом ложе в углу. В свое время Кацуки спросил Киришиму о том, как тот сходил к шаману, но Эйджиро только улыбнулся и покачал головой. Бакугоу не настаивал, а видимо, следовало: сегодня и ему предстоял ночной сеанс у шамана, и интуиция не просто подсказывала — она во всю глотку вопила, что ночь будет… нескучной.              Шаманское логово находилось выше селения; чтобы добраться до пещеры, надо было пройти почти три мили вверх по каменистому склону, потом протопать чуть меньше по краю плато через лесок — и только после всего этого вскарабкаться на крутой скальный выступ, чтобы оказаться перед черным зёвом разлома. Переступать границу света и мрака, будто жирной чертой отделявшую знакомый мир от гнетущей тишины и сырого холода, было откровенно жутко, поэтому Кацуки скорчил зверскую рожу, воинственно запахнул свой алый плащ с пижонской меховой оторочкой и вошел внутрь. Еще чего не хватало — бояться каких-то там дырок в камнях!       Всю дорогу он старательно накручивал себя, распалял злость, и без того ставшую его верным спутником, придумывал резкие и остроумные ответы на возможные вопросы шамана. Никто, никто не должен знать, что творится в душе самого молодого в истории всадника!       Короткий узкий коридор, по каменным стенам которого сверху вниз стекали капли воды, вывел Кацуки в просторную пещеру с высокими сводами. Внутри было неожиданно светло, тепло и даже уютно: циновки покрывали пол и стены, по периметру были раскиданы шкуры, чуть в стороне от центра стоял низкий столик с большой чашей, над которой клубился пар. Затхлости и сырости тоже не чувствовалось — напротив, было ощущение, что ты попал в жилой шатер. Кацуки моргнул, настороженно повел головой, осматриваясь.       — Здравствуй, Бакугоу, — прозвучал из-за спины замогильный голос. Молодой всадник едва успел поймать себя за язык и не заорать от неожиданности.       — Блять! — рявкнул он, поворачиваясь. — Хули подкрадываешься?!       Айзава одарил гостя отрешенным взглядом, прикрыл глаза и прошел к столу.       — Эй, я с тобой разговариваю! — Кацуки сжал кулаки и челюсти — на первых стадиях бешенства это помогало не сорваться сразу. Иногда помогало.       Айзава тем временем уселся на шкуру перед столом, скрестив ноги, наполнил горячей ароматной жидкостью маленькую чашечку, взял ее двумя руками и поднес к лицу. Бакугоу аж затрясся от злости.       — Ёб твою мать, шайтан ёбаный! Если ты собрался меня тут мариновать, то пиздуй на хуй! А я домой пойду! У меня завтра вылет, мать твою!       В ответ Айзава закрыл глаза совсем и сделал маленький аккуратный глоток.       — А-а-а!!! — проорал Кацуки, резко развернулся и решительным широким шагом направился к выходу из пещеры… чтобы врезаться там в невидимую стену.              Айзава неторопливо пил отвар, из-под полуопущенных век наблюдая за молодым альфой, пока тот бесился у барьера, а потом носился по пещере в поисках запасного выхода. Все это время юный Бакугоу поливал шамана отборным матом, грозил самыми страшными карами и под конец даже начал брызгать слюной. Мало кто знал (старейшина — и тот только догадывался), что шаман не присутствует при важных событиях, но никогда их не пропускает. И уж совсем никто не был в курсе, что не только эпохальные вехи не остаются без пристального внимания, но и повседневная жизнь всех всадников — раскрытая книга для ведуна. Если все предыдущие наблюдения за Бакугоу Кацуки дали хоть малейшее представление о его характере и умственных способностях, то через какое-то время он должен смириться с неизбежным. Юный погонщик драконов был взрывным и упрямым, но не глупым и умел ориентироваться в ситуации.       Расчет оказался верным. Наоравшись вдоволь и попинав ногами невидимую и непроходимую преграду, Кацуки уселся по другую сторону столика, уперся ладонями в колени и требовательно уставился на Айзаву.       — Ну? — буркнул он, словно сделал одолжение шаману своей готовностью к диалогу.       Шаман нарочито медленно допил отвар, пристроил чашку и зеркально отобразил позу Кацуки.       — Чего ты ждешь от союза с омегой?! — рявкнул он.       Бакугоу в который раз за этот вечер дернулся от неожиданности, часто заморгал, осмысливая вопрос, а когда осмыслил — разозлился снова. Чего он может ждать от незнакомой девки? Чего он вообще может ждать, если по нелепой случайности — или по закону вселенского западла — Урарака досталась Киришиме?       — Да пошел ты! — прошипел всадник.       Айзава несколько мгновений изучал его, потом хлопнул себя ладонями по коленям и поднялся одним слитным движением, не опираясь на руки. Кацуки подавил завистливый вздох — он так подниматься не умел.       — Суду все ясно! — объявил Айзава в пространство и скрылся за ширмой, которую Кацуки раньше принимал за настенный ковер. — А ну-ка встань, — он появился с другой стороны, почти вплотную к гостю.       Бакугоу неохотно поднялся. Точка интуиции подавала тревожные сигналы, предчувствуя неминуемый пиздец.       Айзава указательным и большим пальцами зажал запястье юноши, долго — целых полминуты! — молчал и слушал, потом пристально всмотрелся в глаза.       — Постился? — деловито уточнил он, не разрывая зрительного контакта.       — Ага, — проворчал Кацуки. — Сутки ничего не жрал. Кстати, пора бы…       — Молодец, — перебил Айзава и отпустил руку Кацуки. Тот попытался отойти хоть на пару шагов, чтобы избежать этого взгляда мороженой рыбы… но не смог сдвинуться с места.       — Что за?..       — У меня будет серьезнейший разговор с твоей матерью, — невыразительно заговорил Айзава, возясь и лязгая чем-то металлическим за спиной у обездвиженного Бакугоу. — Я очень даже понимаю, что можно гордиться сыном, которому прочат героическое будущее, но блять! Какого хуя она тебя не воспитывала?! Ни самоконтроля, ни почтения к старшим!       Шаман подошел к Кацуки, окинул его взглядом, полным сожаления, тяжело вздохнул и нацепил на запястья парня широкие кожаные ремни-браслеты.       — Ты чё творишь?! — заорал Бакугоу, все еще не способный двигаться (хотя, видит Всемогущий, он пытался!). — Охуел совсем? А ну пусти меня!       — То место, которым ты слушал Полночь, когда она рассказывала об отшельничестве у шамана, сегодня и будет отдуваться за твою невнимательность, — проинформировал Айзава, наматывая поверх кожаных наручников цепь с крупными стальными звеньями.       — Ну щаззз! Да блять, отпусти меня, извращенец уёбищный!       — Ну щаззз, — ехидно ухмыльнувшись, передразнил шаман.       В следующую секунду неведомая сила потянула вверх цепь, и Кацуки оказался вздернут за руки. Он непроизвольно задрал голову и увидел вмонтированное в свод пещеры металлическое кольцо, сквозь которое сама по себе проползала цепь.       — Слушай, как ты это делаешь? — в мгновение ока растеряв весь свой гнев, полюбопытствовал всадник.       — Вот если бы ты начал разговор в таком тоне, я бы тебе объяснил, — качая головой, ответил Айзава.       — Пошел на хуй! — немедленно ощетинился Кацуки.       — Посмотрим, — хмыкнул шаман и исчез из поля зрения Бакугоу.              Способность двигаться вернулась, но теперь, когда Кацуки болтался на цепи, толку от нее не было — проклятый шайтан подвесил его так, что стоять приходилось на цыпочках, да и попытки выдрать из потолка кольцо результатов не приносили. Зато очень скоро заболели руки, и Бакугоу вынужден был прервать свои попытки к бегству. Все это время Айзава возился за своей ширмой, периодически тяжело вздыхая. Звуки перекладываемых предметов, подозрительные щелчки и шорохи наводили на очень нехорошие мысли.       — Ну все, шаман грёбанный! — решил пойти на мировую Кацуки. — Поиграли — и хватит. Я понял, что хамить тебе нельзя. Ну хочешь, извинюсь?       — Кишка у тебя тонка извиняться, — отозвался из-за ширмы Айзава. — Знаю я тебя, скорее язык себе откусишь, чем признаешь, что был неправ. И вот ведь странность: вроде не дурак, но как упрешься рогом в землю — так хоть режь тебя, хоть жги. И ладно бы твое упрямство шло тебе на пользу, так ведь нет!       — Э-э-э, харе меня воспитывать!       — Что ты, я еще даже не начинал, — Айзава появился перед Кацуки и стал рассматривать его, склонив голову на бок.       Бакугоу уставился в ответ. Только сейчас он заметил, что шаман выбрит и одежда на нем вполне себе приличная, а не те лохмотья, в которых он обычно приходил в селение. Лицо у Айзавы оказалось довольно приятным, только вокруг глаз виднелась сеточка мелких морщинок, да скорбно сжатые губы чётче обозначали складки от носа к подбородку.       — Мне все же нужно с тобой поговорить, — произнес ведун. — Я знаю о тебе почти все, Бакугоу Кацуки. Я знаю, что ты раньше всех в истории получил своего дракона и даже испытываешь к нему своеобразную нежность, проявлять которую совсем не умеешь. Я знаю, что у тебя непомерные амбиции и, более того, обоснованные непомерные амбиции. Я знаю, что ты любишь свою мать и очень ценишь дружбу с Киришимой. А еще я знаю, что ты считаешь, будто влюблен в его жену, и что ищешь способ переиграть Выбор. Хотя такого способа не существует в природе.       Когда Айзава заговорил об Урараке, кровь бросилась к лицу Кацуки, он выпятил челюсть и свел брови над переносицей. Его отношение к Очако не касалось никого! Никто не смел затрагивать эту тему! Неприятность заключалась в том, что Айзава не считал себя никем.       — Истинность не пустой звук, — продолжал шаман монотонно, — и дракон, принимающий участие в Выборе наравне со своим всадником, чувствует ее гораздо лучше человека. Знаешь почему?       — Да мне насрать!       — Неправильный ответ, — Айзава покачал головой. Внезапно в его глазах вспыхнул интерес: — Ты хоть понимаешь, что не уйдешь отсюда, пока не расплатишься за все свои косяки? Я не мамочка, спуску тебе не дам.       Кацуки от души обложил шамана новой порцией лихо закрученной брани.       — Ну, я так и думал, — сам себе кивнул Айзава. — Вернемся к нашим баранам. Про Очако можешь забыть, — довольно резко сказал он, — она — истинная твоего друга, его избранница, мать его ребенка. Ты вцепился в нее только потому, что она была единственной омегой в твоем ближайшем окружении. К слову, если бы ты не распугал всех вокруг своей манерой общения, появление чужой омеги не произвело бы на тебя такого действия. А теперь давай-ка расскажи мне, как ты собираешься выстраивать отношения с твоей омегой?       Кацуки в глубоко нецензурной форме, хотя и очень образно, объяснил, что ничего выстраивать не собирается в принципе, а вот выёбывать — это всегда пожалуйста, и не только свою омегу, но может еще и самого Айзаву осчастливить. Шаман слушал, опустив взгляд, кивал и мысленно подсчитывал количество оскорблений. Восхищаться фантазией и энергией Бакугоу ему это не мешало.       — Хорошо, — проговорил Айзава, когда Кацуки остановился перевести дух. — С этим понятно. А скажи-ка мне, образец благовоспитанности, помнишь ли ты, что омегой может быть не только девушка, но и юноша?       Всадник поперхнулся, закашлялся и вытаращил на ведуна глаза. Вот о многогендерности собственного мира он как раз и забыл!       — Да нахуй! — взвыл Кацуки, изо всех сил дергая цепь. — Да чтоб я!.. Да блять! Никаких мужиков, а попадется — буду пиздить! Чё ты мне тут головомойку устроил, а? Чё тебе от меня надо?!       Айзава в очередной раз глубоко и тяжко вздохнул, шагнул вплотную к продолжающему орать юноше и ловко заткнул ему рот байбоку*. Кацуки мычал сквозь кляп и мотал головой, мешая застегнуть пряжки ремешков на затылке, но его правое дело было проиграно изначально.       Шаман сделал шаг назад, окинул Кацуки оценивающим взглядом. Подумал и отстегнул фибулы плаща, и тот свалился на пол. Бакугоу возмущенно зафыркал. Айзава на это никакого внимания не обратил — он обошел своего пленника по кругу, потирая подбородок, затем снова приблизился и, глядя Кацуки в глаза, стал расстегивать ремень на его штанах. Юный всадник враз бросил попытки высказаться, перестал дергаться и настороженно уставился на шамана.       — Есть люди, — выдернув ремень из петель, проговорил Айзава, — которые не понимают слов. Ты относишься именно к таким, и это печально. Мне не нравится то, что я должен сделать, но кроме меня — некому. Поэтому сегодня — сейчас, — Бакугоу Кацуки, я проделаю с тобой все то, что ты грозишься проделать со своим омегой. Я уже понял, что юноша или девушка — тебе все равно, и ты поднял бы руку на любого, кто не Очако. Так что давай проверим, понимаешь ли ты, что такое боль и унижение на самом деле.              Спущенные штаны болтались на щиколотках, и Кацуки пламенел ушами, понимая, что проклятый шаман за спиной внимательно разглядывает его задницу. Стыдиться было нечего — зад был крепкий, подтянутый, но бля-я-ять! Голой жопой перед мужиком!..       Айзава присел на корточки, стянул штанину с левой ноги совсем, обхватил пальцами лодыжку Бакугоу и резко встал. Слава Всемогущему, у всех всадников была неплохая растяжка: попробуй-ка посидеть верхом на драконьей спине, скромненько сведя ножки! Кацуки взвыл не столько от неприятных ощущений, сколько от унизительности собственного положения. Шаман тем временем обернул вытащенный из штанов юноши ремень над его коленом и каким-то хитрым способом прицепил оставшийся длинный конец к цепи. Теперь Кацуки мало того что висел на цепях, так еще и стоял на пальцах одной ноги, совершенно открытый взору своего мучителя. И не только взору…       Айзава подошел очень близко, опять впился взглядом в глаза — и повел кончиками пальцев по торсу Кацуки, от ключиц вниз, по боку, по кубикам пресса — к паху.       — Ефафы уфуфок! — проорал сквозь кляп парень.       — Работа такая, — спокойно возразил шаман. И потер пальцем дырку.       Он придержал Бакугоу за подбородок, не давая отвернуться; другой рукой он хозяйничал внизу, оглаживал вход, надавливал подушечкой указательного пальца на анус — с каждым разом все сильнее. И говорил:       — Знаешь, далеко от нашей земли, на западе, через море, лежит большая богатая страна с древними традициями и очень странными взглядами на жизнь. Если бы ты научился нормально читать, ты бы мог многое почерпнуть из книг, принесенных прошлыми поколениями всадников оттуда. Я вот, например, в одной из них вычитал, что тамошние палачи, когда обучают преемников, проводят своих учеников через все этапы дознания, включая заключение, допрос с легким битьем, допрос с жестоким битьем, и под конец — самые изощренные пытки. Все это для того, чтобы будущий палач хорошо понимал, что он делает со своей жертвой. Я собираюсь этот же принцип применить к тебе, — с этими словами Айзава протолкнул в Кацуки первую фалангу своего пальца.       — Ифафеес!       — Нужно, чтобы ты хорошо, до глубины, — палец толкнулся еще дальше, — понял, что такое «выебать», Бакугоу Кацуки.       Кацуки напрягся всем телом, выгнулся, потянулся на руках вверх, чтобы уйти от вторжения, но не тут-то было. Айзава сдавил его плечо свободной рукой, крепко сжал. Его палец двигался из стороны в сторону в теле Кацуки — не слишком активно, но весьма ощутимо. Бакугоу тяжело дышал, морщился, метал в шамана убийственные взгляды, но поделать ничего не мог.       Через пару минут Айзава свои непристойные действия прекратил, оставил задницу в покое, но не ушел — с интересом вперил взгляд в Кацуки.       — Ну что, как оно? — вежливо осведомился он.       — Уфофю! — ответил всадник.       — Не осилишь, — цыкнул шаман, — но попытаться сто́ит. После твоего неизбежного провала разберем твои ошибки при попытке устранить практикующего шамана. Ладно, продолжим.       Он вновь скрылся за ширмой, но вернулся оттуда достаточно быстро.       — Понимаешь, Кацуки, — вещал он из-за спины Бакугоу, — в мою задачу входит донести до тебя простые истины, которые ты в силу своего характера и вздорного нрава упустил из виду, а не получить удовольствие. И мы с тобой останемся в этой пещере, пока я не дождусь от тебя искреннего обещания сначала думать, а потом делать.       Айзава приблизился к Кацуки со спины, оттянул в сторону правую ягодицу, намазал чем-то густым и слегка холодящим анус — и вогнал в него палец. На этот раз вошло легче, наверное, потому, что шаман смазал руку маслом, каким женщины племени натирают щеки зимой, чтобы не трескалась и не шелушилась кожа. Кацуки дернулся, сжался, но Айзава не посчитал нужным обратить на это внимание. Он двигал рукой туда-сюда, размеренно, методично, иногда в процессе смещая палец в стороны или делая им круговые движения. Бакугоу изо всех сил сжимал челюсти, временами думая, что раскрошит к ебеням собаческим эмаль, но не издавал звуков — запретил себе стонать или ныть. Было не столько больно, сколько неприятно и непривычно. И, разумеется, очень стыдно.       Боль пришла позже, когда шаман вставил два пальца и продолжил свои действия примерно с той же скоростью. Попутно он говорил, но до Кацуки доходили лишь обрывки фраз: «…понимать, что ты делаешь…», «…такое беспомощность», «…низительно, против воли…». Не сказать, чтоб было намного больнее, чем раньше, но теперь юный всадник в полной мере осознал, что ведун не шутит. И всё, что долбанутый колдун задумал, придется пройти до конца. Вот это-то и бесило. И Кацуки бесился бы, как делал это всегда, но пальцы внутри его задницы двигались не переставая, терлись о стенки сфинктера, нагоняли напряжение, отдающееся томительными судорогами в мошонке. А потом Айзава несколько раз быстро развел пальцы в стороны и согнул их, задев какую-то точку глубоко внутри, отчего Бакугоу передернуло, словно в него молния попала. Маленькая, неопасная, но прошившая все тело от макушки до пяток. Падла! Шаман падла, не молния, но от этого не легче…       Айзава медленно вытащил пальцы из Кацуки, промокнул между ягодиц чем-то мягким и опять подался за свою ширму. Бакугоу позволил себе выдохнуть и слегка обвиснуть на цепи. Когда он открыл глаза, Айзава стоял перед ним, держа в обеих руках по странному предмету. Один напоминал небольшую шишку на круглой подставке, другой — схематичную ёлочку из трех шариков, верхний из которых был самым маленьким (размером с ягоду алычи), а нижний самым большим, с крупную сливу. Все это добро — тоже на круглой подставке. Шаман держал их пальцами за крючочки под кругляшами оснований и попеременно показывал Кацуки.       — У тебя уже появились предпочтения, юный Бакугоу?       — Фо фэфа? — от удивления всадник забыл обругать шамана. Тот сделал удивленные глаза, выгнул одну бровь, а потом поиграл обеими. До Кацуки с запозданием дошло…       — Фоо?! — глаза Кацуки стали круглыми и очень большими. — Фэфа ф фефя?! Фе-е-ет! Фафоу, а фуй!       — Не могу, — Айзава пожал плечами. — Не могу останавливаться на полпути, это раз, ну и два — ты должен хорошо себе представлять, что чувствует омега любого пола, когда ему или ей не нравится, он или она хочет остановиться, а альфа прижимает его к ложу и грубо требует не дергаться. Пока на себе не прочувствуешь — не поймешь.       — Фа ффэфо фы ффяу, фо фя фаф фуфу?!       — С того, что ты во всем остальном ведешь себя именно так. Ладушки, — шаман придирчиво осмотрел свои орудия пыток, поджал губы, нахмурился… и отложил в сторону «шишку», оставив в руке «ёлочку». Бакугоу готов был зарыдать.              Шарики распирали изнутри, давили на ставшие необыкновенно чувствительными стенки прямой кишки, и Кацуки непроизвольно сжимал ягодицы, отчего ощущения только усиливались. Стопор — то самое кольцо-подставка — терся о припухший анус, раздражал неимоверно, и в то же время как будто дразнил. Айзава освободил начавшую затекать ногу, но облегчения это не принесло: теперь обе ноги Кацуки были связаны в лодыжках, и он болтался на цепи как эдакая рыбина, которую собираются вялить.       Шаман снова стоял перед ним, заложив руки за спину, и молча смотрел на Бакугоу.       — Фу фо ифо? — Кацуки с ужасом понял, что в его интонациях появились чуть ли не плаксивые нотки.       — Сейчас, юный Бакугоу, мы с тобой от ознакомительной части нашего вечера перейдем к части воспитательной. Как истинный сын драконьего народа я ничего не имею против крепкого словца. Но! Меру надо знать. Будешь всех подряд посылать на хуй — неизбежно окажешься там сам. За этот неполный час, что ты у меня гостишь, ты повысил на меня голос восемнадцать раз и обругал матом около шестидесяти. Может, и больше, я сбился со счета. Это не говоря о том, что твое отношение к соплеменникам отличается особым цинизмом и грубостью, за что вообще-то непослушных детей принято наказывать. Раз Мицуки не делала этого, вразумлением займусь я, — и он опустил правую руку, в которой сжимал…       Кацуки вытаращил глаза, не веря сам себе. Розга? Розга?! Это что, его, Бакугоу Кацуки, самого молодого драконьего наездника в истории, самого ловкого охотника и удачливого рыбака, сейчас будут… пороть? Юноша вскинул голову, не вполне отдавая себе отчет в том, что смотрит на шамана почти умоляюще. Айзава окинул его холодным взглядом, сделал резкое движение кистью — от сводов пещеры отразилось свистящее эхо — и зашел за спину Кацуки.       — Раз пятьдесят, не больше, — задумчиво проговорил он и вскинул руку.       Бакугоу сначала услышал свист, с которым розга рассекает воздух, а потом ягодицы обожгло. Он дернулся, сжался, прянул вперед, запрокидывая голову и вгрызаясь в деревяшку байбоку. Он еще только осознавал раздирающую боль, а Айзава уже снова занес руку с длинным тонким прутом…       Нет, шаман совсем не шутил. Удары были сильными, ровными, методичными. Задница горела так, словно на кожу насы́пали углей из очага — и продолжают подкидывать свеженьких, с огоньком. Айзава и не помышлял щадить Кацуки, порол его от души, с оттяжечкой. Бакугоу дергался на цепи, шипел через кляп, сжимал ягодицы при каждом ударе… И вот странное дело — сквозь оглушительную и унизительную боль до плывущего сознания долетали отголоски томительного напряжения внутри, блядские шарики давили, давили… задевали… дразнили, и это ощущение смешивалось с обжигающими хлесткими ударами, накладывалось на звон в ушах и невольные слезы, сдержать которые не было сил. Кацуки сбился со счета, потерял ту точку во времени, до которой надо дотерпеть, а Айзава все не сбавлял темпа, не останавливался. Пот заливал Кацуки глаза, стекал по щекам, крупные капли повисали на подбородке и скатывались на грудь, и в какой-то момент он понял, что это не только пот, но и слезы. От мучительного стыда за слабость, от боли и обиды Бакугоу застонал. А дальше молчать уже не получилось…       К моменту, когда порка закончилась, Кацуки уже позорно орал и слабенько дрыгал ногами в неубедительных попытках увернуться от ударов. Он не сразу понял, что все позади, и еще какое-то время жалобно поскуливал. Жопа не просто горела — там, кажется, живого места не было.       Айзава неторопливо отложил измочаленную розгу, критично осмотрел дело рук своих — багровые и алые полосы покрывали ягодицы полностью, несколько сползли на бедра — и коротко кивнул. После чего поднял глаза к кольцу в потолке, и цепь поползла, опуская тихо всхлипывающего Кацуки на циновку. Шаман поймал мальчишку почти у пола, перехватив под животом, размотал и отпихнул цепь и почти отнес вяло сопротивляющегося парня на шкуры в углу пещеры. Кляп и браслеты он снимать не стал, а вот ноги освободил — для следующей части воспитательно-разъяснительной работы нужно было пространство для маневров.       Наивный Бакугоу скорчился на мягком меху, подтянув колени к груди, и громко прерывисто сопел. Айзава смочил кусок полотна в холодном обезболивающем настое и положил компресс на исполосованную задницу.       — Надеюсь, ты понял, за что тебе прилетело? — спросил шаман, усаживаясь перед Кацуки со скрещенными ногами. Тот яростно шмыгнул носом и уткнулся в мех, пряча покрасневшие глаза. — Ответа не слышу-у!       — Уфу, — глухо пробурчал поверженный герой из своего шерстяного убежища.       — Прекрасно. Тогда пять минут тебе на прийти в себя — и продолжим.       Бакугоу повернул голову, хмуро глянул на ведуна. Тот выглядел холодным и отстраненным.       — А что ты думал? Что на этом, — Айзава кивнул на задницу парня, — все и закончится? Забыл уже, что все ощущения твоей будущей — или будущего — омеги ты сегодня познаешь в полной мере?       Бакугоу злобно зыркнул на колдуна, раздувая ноздри. Айзава мысленно улыбнулся: в молодых и горячих всадниках он больше всего ценил стойкость духа, а Кацуки, хоть и чувствовал себя преотвратно, не собирался ломаться.       Исходя из этого, Айзава перевернул парня на живот, встал на колени позади него и потянул на себя, придерживая за бедра. Компресс он скинул, и шаманскому взору предстала расчерченная красными, алыми, багряными, а кое-где уже и сизо-фиолетовыми полосами опухшая задница. На утро все это будет выглядеть еще ужаснее, но Айзава и впрямь не видел другого метода воздействия на зарвавшегося мальчишку.       Он опустил пальцы в плошку с маслом, предварительно оставленную у изголовья, немного вытянул пробку за крючок на стопоре и осторожно смазал припухшие красные края ануса. Кацуки вскинулся, передернул плечами. Когда шаман потянул сильнее и самый крупный шарик раздвинул стенки входа, Бакугоу зарычал от смешанных ощущений. Это было больно, хотя и не так, как от ударов розгой, и это было… правильно? хорошо?       Айзава не спешил, вынимал игрушку из тела юноши осторожно. Когда очередной шарик покидал тесный плен с мягким чпокающим звуком, по спине Кацуки пробегала дрожь, он прогибался, сводил вместе острые лопатки, и молодой шаман не без сладкого ужаса понимал, что испытывает удовольствие от этого зрелища.       После пробки смазанные еще разок пальцы вошли в задницу легко, и Кацуки сдавленно промычал что-то, но уже не попытался избежать проникновения. Молодой всадник стоял на коленях, широко раздвинув ноги и опираясь на скованные предплечья, голова его клонилась к ложу. Айзава задышал глубже, облизнул пересохшие вдруг губы, едва касаясь, провел кончиками пальцев по красному горячему заду. Бакугоу тихо болезненно застонал, и тогда шаман стянул с себя штаны, несколькими резкими движениями огладил свой член — и приставил налитую головку к подрагивающему входу. Медленно, словно на пробу, надавил на припухшие края, и они податливо разошлись, впуская член внутрь. Кацуки уронил голову на руки, вцепился пальцами в свои вихры, что-то промычал, но Айзаве уже было не до тонкой душевной организации пациента. Он подался бедрами вперед, расширившимися глазами глядя, как дырка все больше раскрывается, принимает в себя немаленький орган, как нежные складочки расправляются, натягиваясь под давлением. О-ху-и-тель-но!       Бакугоу вцепился зубами в байбоку, с силой потянул себя за волосы, чтобы отвлечься от болезненного ощущения в заднице. Оказалось, что хуй — это вам не игрушка для утех, это, блять, большой, толстый и длинный дрын, которым тебя буквально таранят, хоть и неспешно, чтобы не порвать. Айзава сжимал пальцами его ягодицы, разводя их в стороны, и это было демонски больно, и одновременно проникал в анус, и это тоже было больно — там тянуло, распирало, терлось и саднило. А шаман не торопился и не замедлялся — входил аккуратно и планомерно.       Когда промежности Кацуки коснулись чужие яйца, он судорожно вдохнул, приподнялся на руках и уставился перед собой. «Меня ебут» — подумал юный всадник как-то чересчур спокойно и даже отстраненно. О, просто он не знал, что такое «ебут»! Всю непередаваемую гамму ощущений он испытал, когда Айзава убедился, что вошел до конца, поудобнее перехватил ладонями бедра Кацуки и сделал первое движение.       Порка — это больно? Пфе! Вот когда твою поротую жопу со всей дури сжимают сильные пальцы, а в анусе как поршень ходит туда-сюда толстенная дубина — вот это всем пиздецам пиздец! Кацуки уже не пытался держать себя в руках, не думал о том, чтобы сохранить лицо — он орал, извивался, выл, падал грудью на шкуру и снова поднимался, потому что в лежачем положении менялся угол проникновения, и член Айзавы проходился по каким-то таким местам, от которых по тазу — и выше — разбегались колючие искры болезненной истомы.       Шаман почти сразу, на второй минуте, взял высокий темп. Он едва ли не полностью выходил и снова вгонял в задницу свой член по самое основание, каждый раз подаваясь не только вперед, но и чуть-чуть вверх, и неотрывно следил за тем, как его выпускает и принимает обратно покрасневшая дырка. Стоны и сдавленные крики Кацуки только распаляли Айзаву, подстегивали двигаться еще быстрее, еще яростнее. В конце концов он задал такой темп, что Бакугоу распластался по шкуре и слабо вякал при каждом толчке. Член ныл, пульсировал, разрядка была близка… Тогда Айзава приостановился, наклонился к уху Кацуки — почти лег грудью на спину парня — и прошептал в алую ушную раковину:       — И напоследок, Бакугоу Кацуки… Я постараюсь показать тебе, как должна чувствовать себя омега в постели со своим альфой. Или должен…       Он протиснул ладонь под живот всадника, нашел полувставший, не до конца отвердевший член, несильно сжал бархатистую кожу и двинул рукой по стволу вниз. А потом вверх. И снова вниз. Огладил большим пальцем головку, с удовольствием отмечая, что у Кацуки из уретры выступила смазка, помассировал наливающийся кровью орган — и снова провел рукой туда-сюда, на этот раз чуть сильнее надавливая пальцами. Бакугоу застонал, и Айзава начал мелко толкаться бедрами, синхронизируя движения тазом и рукой.       Осторожные мягкие движения ладонью по члену — вот это был удар ниже пояса… во всех смыслах. Кацуки захлебнулся очередным стоном, затрясся, непроизвольно сжался внутри — и услышал тихий, полный сладкой муки стон шамана. Тот гладил всадника — и одновременно двигался внутри него, уже не так яростно, но оттого куда более томительно. Тугая спираль непрошенного возбуждения начала сворачиваться у Кацуки в глубине тела, то ли дрожь, то ли судорога пробежала по позвоночнику вверх, заставив сгорбиться, а потом резко расправить плечи. Темное, тягучее, опасное и в то же время восхитительное нечто разлилось по телу, скрутило внутренности… Айзава снова ускорился, и ускорилась его рука. Кацуки всхлипнул, прогнулся — шаман попал по невероятно чувствительной точке. Бакугоу заорал, на этот раз срывая горло, сжался, насаженный на чужой член до предела, ощутил, как в жопе стало горячо и мокро — и кончил сам.              Кацуки открыл глаза, пытаясь осознать, где он находится, как сюда попал и что это сейчас такое было? Получалось плохо, и он даже понадеялся, что весь этот кошмарный вечер в пещере шамана ему почудился. Но прошло несколько секунд, он разглядел перед глазами округлую женскую коленку — голова его лежала чуть выше, на бедрах — и почти сразу услышал голос Айзавы.       — … балуешь, — ворчал ведун, звякая посудой где-то в другой стороне от меховой постели.       — Чё-то ты разошелся не на шутку, — недовольно проговорили над головой Кацуки, и он узнал голос Полночи. Она продолжала: — И выдрал его с особой жестокостью, и отодрал с особым цинизмом. Как он с такой жопой завтра на дракона сядет, ты подумал?       — Он кто, драконий наездник или равнинная фиалка? — возмутился Айзава, приближаясь. — А вы в вашей деревне вообще молодежь распустили! Что, неужели некому было всыпать этому горячему горцу, чтоб не так выёбывался?       — Времена изменились, Шота! — шепотом закричала Полночь. — Ты тут в своей пещере!..       — Довольно! Я сделал то, что должен был! — на зудящую задницу Кацуки шлепнулся очередной холодный компресс, и парень тихонечко перевел дух, не желая привлекать к себе внимание. Айзава вполголоса негодовал: — У него такая мощь в руках, такая сила, а со временем — и власть, — и ни капли мозгов! Ты представляешь себе, что такое неуправляемый, взрывной и наглый всадник? Мало нам было войн? Мало наших полегло из-за дурацких амбиций и тупорылого упрямства?       — Да, но…       — Он завтра себе спутника на всю жизнь выберет, — перебил шаман. — Ты только вообрази, что будут думать о драконьих сынах, если вот это наше чудо явится туда во всем своем блеске деликатности и такта! Хватит! Надоело совать голову в петлю из-за того, что мальчишкам ума в задние ворота не вложили.       — Ну коне-е-ечно, оттого, что ты его выпорол и оттрахал, он резко поумнеет!       — Он будет знать, — веско возразил ведун, — что на любую силу может найтись куда бо́льшая сила, что нахрапом не всякую ситуацию разрулишь, что его поступки и слова могут иметь неприятные последствия. А таким, как Кацуки, ничего не докажешь ни многомудрыми речами, ни собственным примером — только активными действиями. Вот я и доказывал.       Полночь недовольно сопела, но молчала. Айзава снял нагревшуюся тряпку с задницы Кацуки, смочил в лекарственном настое и вернул обратно.       — Он будет тебе мстить, — глухо проговорила лекарка.       — Пускай тренируется на мне, — пожал плечами шаман.       — Он попытается тебя убить.       Повисла гнетущая пауза, после которой печальный голос Айзавы прозвучал особенно горько:       — Так может, уже пора? Ну сколько можно, Полночь? Четыреста лет в этой проклятой пещере! Сотни поколений всадников, десятки — драконов… Я устал хоронить друзей и детей.       — Шота… — сквозь спазм в горле выдавила целительница. — Шота!..       — Я остаюсь здесь только ради тебя, моя девочка, — голос шамана стал нежным.       Кацуки затаил дыхание, понимая, что над его головой сейчас целуются. Он закрыл глаза и начал считать. Если потребуется, досчитает до тысячи — только бы снова отрубиться и не быть лишним свидетелем того, что предназначено для двоих.       Сон сморил его на удивление быстро. Поротая задница саднила и чесалась, в заднем проходе сохранялось ощущение, будто там щеткой пошуровали, но боль притупилась и напоминала зуд от укуса насекомого, не более. А вот слова Айзавы врезались в сознание и заглушали обиду, оскорбленную гордость и поруганную честь. Не то чтобы Кацуки был готов признать чужую правоту или одобрить методы воспитания шамана, но что-то в этом всем определенно было…       Уже почти заснув, Бакугоу Кацуки, самый молодой в истории драконий наездник подумал, что по дороге в деревню надо будет завернуть к горному озеру и окунуться в ледяную воду — чтоб жопа меньше болела и чтоб голова яснее соображала. И матери не проболтаться о том, как прошло его Отшельничество, с которого начинался каждый Выбор. До самого Обряда оставалось еще четыре с половиной часа…