Ворона и Лисица

      Ты когда-нибудь бывал в Эдорополисе, Карамару?       Конноками собирался задать этот вопрос, когда они спокойно приземлились бы среди холмов на некотором расстоянии от городских стен. Там, откуда прекрасно можно рассмотреть застывшие волны высоких пагод, и совсем не видно ворону и лисицу в тени деревьев.       Конноками сам приезжал в столицу лишь несколько раз, но хорошо помнил, что даже в сумерках в Эдорополисе всегда кипела жизнь. Она норовила убежать молоком из общего котла, чтобы снова вернуться, добавить немного крови, пота и слез вместо соли. Немного радости, чтобы не горчило. Щепотку сушеной надежды. Амбиций для остроты. В Эдорополисе было все и для всех. Шум на рыночной площади в полдень порой не давал расслышать собственные мысли, и те, оскорбленные, убегали на окраины, где кто-то другой находил их в тишине чайных домиков на дне чашки и снова терял в пару горячих источников. Звон клинков на тренировках элитной гвардии никогда не попадал в такт с шелестом льющегося в питейных заведениях саке и цветением фейерверков по осени. Здесь любили праздновать, когда был повод, а иногда и без повода, но еще больше любили править. И, наверное, просто жить.       Это получалось не всегда и не у всех. А потому стало уже не до тихих разговоров, ненавязчивых вопросов и любования отражениями кленов под старинным мостом. Река сейчас стала красной, но не от опавших листьев.       Эдорополис действительно не спал. Обычно не страдая бессонницей, а наслаждаясь ею, столичный город не мог ожидать, что внезапно с головой окунется в кошмар, где вспененные крики лопались, как волдыри, звенели, как стекла. Утренний туман разлетелся клочьями попавшего в мясорубку пуха, смешанного с углем и луной, свет которой стекал прозрачной сукровицей среди ярких вспышек, похожих на молнии. Заблудившиеся в трех тучах, они выглядели неуместно на практически безоблачном небе, были странно живыми и по-змеиному гибкими, переливались чешуей и раскаленным добела пламенем. Хищные когти оставляли росчерки, срывая крыши, и шел синий дождь из черепиц.       - Водяной дракон?! - Конноками услышал рядом изумленный голос Карамару, который, едва разглядев огромный силуэт в небе, даже забыл о том, что они могут общаться мысленно с помощью узла жизни. - Но у них же нет... крыльев...       Верно. Одним крылья отрубали ни за что, другим пришивали без нужды.       Перепутавшее воздух с водой существо давилось собственным голодом, откусывало коньки на крышах в форме рыб, но те сгорали, не достигнув желудка. Точно так же, как и всё на земле, когда дракон щерил кривую пасть с как будто воспаленными гландами.       Нет, это было пламя.       Вмиг вырвавшееся из еще недавно лениво тлеющих углей и очертившее кривые клыки, оно ударило по каменным стенам, плавившимся, как воск.       Каждый знал, что водяные драконы не дышат огнем. Не высекают молнии из туч. Впрочем, и лисицы обычно не летают на четырех из девяти хвостов. За сутки Карамару встретил уже второе существо, которое считалось вымершим, забытым, слишком опасным, чтобы существовать. Даже чудовищем.       И чудовища всегда требовали жертв.       Карамару, помоги пострадавшим внизу, дракона я возьму на себя, - твердый мысленный приказ будто дернул струну, протянувшуюся между ними, нотой, не признававшей протеста.       Конноками хотел, чтобы Карамару был как можно дальше от драконьей пасти. Воронам, едва они вылуплялись из яиц, внушали, что для ниндзя великая честь отдать жизнь за свой клан, а тем более за Девятихвостого. Даже если тот не желал, чтобы за него умирали. Хотел, чтобы с ним жили. А сражаться привык один.       Но приказы в вороньих кланах не обсуждались. Отблески огня на глубокой синеве перьев разбежались, как рябь по поверхности тихого омута. Карамару нырнул глубоко, искусно лавируя между зданиями. Крылья не хотели раздувать пламя и не были способны его погасить. Только обогнать.       Тем более, когда над очагами пожара будто открывались окна, и вода, выжатая из неба, напоминала прозрачные осколки. Или Девятихвостый как-то искажал пространство, меняя состав воздуха, чтобы просто нечему было гореть?       Карамару не знал. Видел лишь малую часть девяти сил Конноками. Четыре стихии. Жизнь. Смерть. Время. Пространство. Сердце.       Он не смотрел. Только слышал, как это сердце стучало у него в горле, а ночь дробилась с оглушительным треском рушащихся перекрытий. Заметив впереди сгорбленный хромающий силуэт, Карамару спикировал вниз, подхватив его под мышки и оттащив от рушащейся веранды. Не сразу услышал грохот, задержавшийся в прошлом.       - Там кто-то еще остался? Откуда взялся этот дракон? - опустив спасенного старика на мостовую одной из площадей, круглой и относительно безопасной, как око бури, вдали от деревянных строений, Карамару даже растерялся, не зная, куда лететь дальше. Хаос царил повсюду. Старик тем более не мог ответить на этот вопрос, закашлявшись не то от дыма, не то от больных легких. Он принадлежал к клану рептилий и давно не менял зеленоватую кожу, неловко свисавшую складками под нижними веками и подбородком. Но даже его зрачки разглядели герб на доспехах, не мигая, а потом горизонтально вытянулись от изумления.       - Каракара? Неужели господин сегун договорился с вашим мастером?       - Я здесь не от лица Каракары, а как телохранитель наследника клана Кицунедзука, - отрапортовал Карамару, не успев даже подумать, что, собственно, не обязан это объяснять пожилой черепахе. А еще, что тот вряд ли расскажет об атаке дракона что-то полезное. - Господин Конноками возьмет ситуацию под контроль.       Крылья Карамару снова ударили воздух, взбивая дым, пролитый черным молоком над крышами. Густой и вязкий, он нещадно щипал глаза до красноты, мешая хоть что-то разглядеть или даже отличить мысли от звуков, которые одновременно напоминали львиный рык, волчий вой, пронзительный крик потревоженной птицы. Даже рев морского дракона был странным, каким-то неестественным. Или эти голоса не принадлежали ему, а доносились со всех сторон? Карамару бросился к ним, а дракон действительно молчал, перепутал небо и дно и бился в агонии где-то вдалеке, линяя яростью на крепостные стены.       Очередная раскаленная вспышка вместо того, чтобы достигнуть ближайшей крыши, вдруг столкнулась с оранжевым сполохом, по форме напоминавшим лисий хвост. Будто два клинка, они высекли друг из друга только черноту. Погасли. Так увядают цветы и осыпаются листья, падают в осень и огонь вместе со взглядами.       А лисица летела.       Когда скорость разрывает легкие и пытается вытащить сознание через ноздри, остаются только инстинкты, холод с железным привкусом во рту, секунда, когда четкое осознание того, что нужно сделать, пропускает разряд по звенящим нервным окончаниям и обволакивает ладонь для удара.       Пятый энергетический хвост вырос из нее, как плеть из самого тяжелого золота. Хлестнул наотмашь. Короткий, вязкий хруст черепа невидимым рисунком трещин протек под кожей дракона, лопнул в набухших венах, и существо...       ...всего лишь повернуло голову, щурясь от чужого присутствия и налипшего на зрачки яркого света. Горящее в пасти зарево пробилось сквозь странные, почти сквозные шрамы, текущие изо рта на морду, выползая, как сороконожки, шевелившие кривой штопкой.       У Конноками не было времени рассмотреть все стежки. Он понял, куда ударит следующая молния. Дважды. С обеих сторон. А потому, с силой взмахнув потоками энергии, повторявшими фору крыльев, Конноками ушел вверх. В третью.       Разряды столкнулись с раскатом грома и ударившей волной в спину. Ее смягчили волшебные крылья-хвосты, потеряли горсть искр и отчасти высоту, но по-прежнему вовремя позволили развернуться, пропуская мимо живой таран с головой дракона.       Живой?       На промелькнувшем совсем близко змееподобном теле было слишком много крыльев и лап, не всегда парных, но пришитых намертво. Посмертно. Запах тления вцепился в ноздри крючьями, достал до мозга, дернул мысли. Вырвал их с кровью.       Все версии остались наверху при резком пике вниз, тяжелые и вязкие, как внутренности. Ощущение пустоты под ребрами мешало дышать, и собственная тень грузно ударилась об угол крыши, сломав хребет.       Огонь к огню.       Его блики в глазах пожирали зрачки, как красные черви. Топот запоздалых ног отражался от мостовой, не замечавшей, если кто-то споткнется, упадет. Разбитая плохой приметой, она примеряла новую расцветку камней, прежде чем закончить плавиться.       Концентрированный поток жара вырвал кусок из верхнего угла здания. Конноками переместился туда, не считая секунды или сгустки крови, с красными и белыми тельцами, с золотыми искрами магии. Он почти чувствовал их, почти успевал, почти слышал что-то, кроме ветра в ушах, громкого, как все океаны, попавшие в одну раковину.       На скорости свернувшегося времени невозможно было различить лица. Только то, что это были еноты. Ребенок и мать, которая попыталась безнадежно закрыть его своим телом. Их общая тень сжалась в комок, ожидая удара, когда упадет небо. Но это был всего лишь карниз.       Металлический звон клинка, выскользнувшего из фигурных ножен с кисточками, раскрашенными под лисьи хвосты, рассек один из наиболее крупных камней. Конноками оттолкнулся от обоих обломков, тем самым отбросив их в стороны, еще раз взмахнул мечом наискосок и вправо, в сторону металлической трубы.       Энергия текла прямо под кожей, заполняя нервные окончания чем-то тонким и острым, как расщепленная лучина, холодившая вместо того, чтобы греть. Замедлялось время колебаний воздуха, ускорялись движения, и эта неестественная для живого организма быстрота набухала каплями крови у носовой перегородки.       Конноками отбросил сломанный карниз, повернулся в воздухе к следующему неровному обломку стены, поделил его натрое. Чтобы не хватило никому. Чтобы никого не задело.       Только пыль поднялась, как волна, наверх, к крышам зданий, царапая крупицами щебня стены, словно орда рассвирепевших серых крыс, линявших чумой прямо на ладони.       Ночью все было этого цвета, даже побледневшие полоски на лице енотихи. Непонимающе подняв голову, она не нашла открывшихся дверей в вышине. Енотик, чихнув от пепла, с детским испуганным любопытством перегнулся через плечо матери. Цепляясь коготками за плотное однотонное кимоно, он практически залез ей на спину, чтобы замереть и прошептать с широко открытыми глазами:       - Лисичка летит...       - Что?!       Остатки страха замерзли, скатились енотихе за шиворот кубиками льда, когда она, не оборачиваясь, рывком поднялась с колена, ширококостная и достаточно крепкая, чтобы броситься бежать, держа сына на плече.       Тот хотел взглянуть, не осознавая, насколько близко прошла смерть, оставившая на мостовой глубокие вмятины и куски здания. Срезанные мечом, они все еще дымились, потому что рукоятки в тот момент касалось солнце.       А на солнце смотреть было вредно для глаз.       Особенно когда его вспышка скользнула по боку дракона, как по железу, сорвалась, забрав с собой несколько чешуек, упавших на крыши. Гигантская лапа, жадная до суставов, неравномерно распиханных по серым пальцам, яростно схватила пустоту.       Конноками уже не было там, где клацнули клыки. Зашитая гниющим дыханием пасть дракона порвала эту штопку одним выдохом. Как шипение плеснувшей на еще не догоревший костер колодезной воды. С позабытым там кем-то плевком.       Тот вернулся к дракону лезвием, которое резким ударом вонзилось в плоть. Бескровно, как в камень, хрустнувший, не желая ни принимать, ни отдавать меч с нанизанным на клинок недоумением, уже зажаренным, острым и неприятным на вкус.       Но Конноками нашел свою точку опоры, оказавшись на спине дракона. Был готов перевернуть мир. Ослепительное сияние оранжевых крыльев погасло, оставив лишь рябь в темноте. Ночь глотала, не жуя, и вряд ли кто-то смог бы с уверенностью сказать, сколько было хвостов у ненадолго мелькнувшей рядом с драконом кометы, и была ли она вообще.       Если появятся верные псы сегуна, они увидят лишь самурая, сумевшего запрыгнуть на спину чудовища с одной из крыш. Конноками и так попался на глаза маленькому еноту, впрочем, истину из уст ребенка никто из совета не стал бы слушать.       Словно чувствуя пчелиное жало в своей уже мертвой плоти, дракон пытался сбросить досадную помеху, перестал дышать, извиваясь в воздухе, и огня на земле стало меньше. Этого Конноками и добивался. Выиграть время, пока не нащупает хвостами способ остановить то, что, похоже, не было живым. А значит, не чувствовало боль.       Но оно, безусловно, умело ее причинять.       Конноками попытался сосредоточиться, незримо коснуться ближайших очагов пожаров, сжать их между сухими руками ночного воздуха. Девяти пальцев рассеянной над городом тонкой силы было мало для этих ладоней.       Но достаточно для Карамару, который сейчас наверняка стремительно лавировал между зданиями на узких улицах, заражавшихся друг от друга огнем.       Там паника просачивалась сквозь стены с наполовину содранной штукатуркой, смятые почерневшие занавески на гардинах, чью-то кожу, красную от ожогов или лихорадки... а может, и от того, и от другого сразу.       Узел жизни все-таки позволял Конноками использовать свои способности на большем расстоянии, вопреки заверениям Геннарисая, что секретная техника вороньего клана не предназначена для такого. Конноками лучше знал, что он мог сделать, а что нет.       Знал он, и что капли кровавого пота проступят на висках, когда он протянет потоки энергии сквозь тонкую нить, чтобы те могли заглатывать пожары не только вокруг него, но и там, где летел Карамару. Как провести семь слонов через игольное ушко...       Для этого искрам нужно было лететь не на свет, а на тьму. Вернее, на громко, отчаянно бившееся во тьме сердце. Этому сердцу, как всему Эдорополису, тоже снились кошмары, где были одиночество и пустота, такая же беспросветная, как внутри горы Тенгу. Уходящая в никуда. Приходившая из ниоткуда.       Ты не один сейчас.       Не смыкая перья ресниц, тяжело дыша сквозь смуглые потрескавшиеся губы Карамару помогал жителям выбраться из домов через окна и не раз замечал, как огонь вовремя гаснет, будто склоняясь перед ним, непривычно и тихо на фоне какофонии криков. Он уже неоднократно слышал название своего клана и перестал даже пытаться это объяснить, сбился со счету, а пронзительная синева крыльев напоминала оттенок вздувшихся, готовых лопнуть вен.       - Ворона! - Карамару обернулся на еще один незнакомый голос, сплетенный, как канат, из надежды и страха. Первое почти перетерлось на кривых, выступающих из-под нижней губы кабаньих клыках, второе по-поросячьи визжало. - Сюда!       Карамару увидел, что на крыше одного из зданий столпились те, кто, наверное, не успел выбежать с верхних этажей вниз до того, как лестница рухнула. Огонь был тяжелее, полз по перекрытиям, перебирая паучьими лапами, пожирая все на своем пути, и тщетно пытался заполнить пустоту во вспоротом желудке, пока туда не попала вода.       - По одному. Я спущу вас на землю, - Карамару подлетел ближе. Его взгляд, стараясь спрятать соринки растерянности под круглыми зрачками, ударялся то об одного, то о другого кабана в простой одежде ремесленников. Их было пятеро, кузнецы и подмастерья, каждый намного выше и массивнее Карамару, и он не был уверен, что в принципе сможет поднять в воздух любого из них, даже не на руках, а закинув себе на спину, но времени искать другой способ у него не было.       Решение нашлось само, когда за спиной зашуршали тени, будто сгустился сам звук, принимая форму металлического треска. Это напоминало шершавое предупреждение перед броском гремучей змеи, которая уверена, что не промахнется в любом случае. Ритм отбивали тонкие лезвия, продолжавшие лучевые кости короткими клинками, но в свинцовом взгляде через плечо металла было даже больше. Как ртуть, он тек из каждого шрама на лице Занки.       Лидер Черной Четверки. А значит, они все были здесь.       Карамару не успел даже оглянуться, когда остальные трое тоже обогнули его полетом, бреющим начисто остатки сомнений. Могучий Бонка без видимых усилий закинул по кабану на каждое плечо, не снижая скорость. От неожиданности те лишь успели проскрести твердыми, как копыта, ногтями по доспехам, не взвизгнув. Потеряли дар речи, но не собирались возвращаться на горячие черепицы, чтобы искать его. Остальные трое ворон, все-таки уступая Бонке в физической силе, подхватили еще по одному из тех, кто остались на крыше, быстро и четко, не глядя друг на друга, не переговариваясь. Вслух.       Узел жизни у Черной Четверки тоже был, причем один на всех, делая этот элитный отряд еще смертоноснее, еще быстрее. Они порой напоминали пальцы одного существа, цепкие и слаженные. Эта ладонь без мизинца не собирались сейчас сжиматься в кулак, и Эдорополис мог бы радоваться, если бы не горел, откашливая дым вместо приветственных криков.       Жар дохнул в спину Карамару из открытой пасти чердачного окна, не дотянулся до него, погас, и вместо цветов под ноги покатились угли. Пламя тоже остановил кто-то из Четверки? Нет... Конноками. Огонь так и не добрался до крыши, пойманный в оранжевую клетку из времени вместе с обрывками бури, у которой оказалось много глаз, ушей и даже хвостов.       Карамару это почувствовал.       - Лети к господину, тут все под контролем, - сухо скатившись по шрамам на нижней губе Занки, его хриплый из-за связок, поврежденных в ходе какой-то неизвестной Карамару битвы, голос сам давно забыл, как должен был звучать, и кому он это должен.       Иногда казалось, что, если Занка вдруг с чего-то решит улыбнуться, его лицо, непривычное к такому, треснет, как обожженная бурая глина.       Рекка, воин ветра, самый быстрый из всего клана, уже умчался к другой башне, поднявшись в воздух с такой скоростью, с какой другие могли только падать, будто сам мир с готовностью перевернулся ради внука мастера Геннарисая. Бонка, даже не запыхавшись, когтями и крыльями разгребал завалы, учил летать массивные булыжники и балки, а те валуны, которые даже он не мог поднять, хирургически точными ударами дробил на куски Вокка.       Карамару не стал задавать вопросов о том, как Четверка смогла попасть сюда, не столкнувшись с ним и Конноками в небе. Скорее всего, они прибыли через подземные туннели, которые лабиринтом пронизывали все убежища вороньих кланов и доходили даже до окрестностей Эдорополиса. И не только Четверка, но и другие вороны-ниндзя. Если у мастера Геннарисая было видение, он знал, что на счету окажется каждая пара крыльев. Но при этом Геннарисай хотел, чтобы Карамару по дороге еще раз побеседовал с Девятихвостым наедине?       Карамару нервно выдохнул. Вот уж точно, единственное задание, с которым никто из Четверки не смог бы справиться так, как надо мастеру. Впрочем, он не чувствовал, что может этим фактом гордиться.       Казалось, Геннарисай знал всё.       Но что именно явилось ему в видении? Каким четким оно было, и насколько все здесь напоминали пешек? Кроме одного ферзя с девятью хвостами. Геннарисай, разумеется, пожертвовал бы и им тоже, если не останется другого выбора. Но не сейчас.       В отличие от Карамару, Конноками со свойственной ему подозрительностью мог бы предположить, что Геннарисай не видел будущее, а сам его создал, вот только он не чуял на драконе знакомую энергию. Когда Геннарисай затягивал узел жизни между ним и Карамару, Конноками хорошо распробовал ее немного прелый осенний запах, который пеплом проникает на обратную сторону век, складываясь в узоры. Они надолго задержались перед закрытыми глазами, лишь поначалу выглядели словами на чужом языке, закопали глубоко свою правду и единственную истину.       Тот, кто перевернул дракона в могиле, пах иначе. Резче, кислее, как что-то давно прогоркшее настолько, что перестало быть собой и пыталось понять, как это выходило у других. А для этого хотело разобрать их и собрать заново. Этот запах на грани между падалью и падальщиком вбивал в ноздри недостающие звуки, и Конноками был уверен, что узнает его, почувствовав снова. Если некто, стоявший за этим, не умрет окончательно. Или не оживет. По ощущениям, он не раз делал и то и другое, был старше Геннарисая, не задумываясь о том, что бабочкам-однодневкам тоже был важен их единственный день.       Конноками не знал таких существ. Они тоже не хотели его знать.       Держась когтями, с усилием вытаскивая и снова вонзая меч в жесткую чешую все ближе к шее, Конноками продолжал карабкаться против ветра.       Дракон забыл, что когда-то жил в океане, и не вспомнил это, даже когда звездная вода концентрировалась в воздухе, будто незримые лисьи хвосты сдавливали тучи до крокодиловых слез. Их не хватило бы умирающим от жажды бабочкам, но капли все равно падали на горящие здания, топили деревянные перекрытия в темноте. Они остужали кожу раненых, если касались ее, и исцеляли ожоги, неся в себе частицы солнца, как кровь Девятихвостых лис.       Ее струйка из носа тонко и неторопливо стекла на верхнюю губу, горячая и странно безвкусная.       С высоты птичьего полета Эдорополис выглядел так, будто кто-то тушил лучины одну за другой, темнота казалась налипшей на стены копотью, и запах гари по-кошачьи скребся в горле. Не только он.       Когда Карамару оставил Четверку позади и набрал высоту, поочередно перечеркнув своей тенью несколько улиц, он заметил внизу три фигуры в полной экипировке ниндзя, но не из Каракары. Без крыльев. С длинными, нервно хлещущими из стороны в сторону хвостами и настороженными треугольными ушами в боковых прорезях шлемов.       Кошки.       Они тоже помогали жителям Эдорополиса выбраться из ближайшего здания быстро и ловко. Никто не успел даже испугаться обвалившихся перекрытий, когда мелькнули два парных меча, и волна энергии, яркой, как кошачий глаз, обратила тяжелые обломки в пепел.       Сквозь дыру в крыше, как сквозь раму разбитого на беду зеркала, стало видно, как ниндзя-кошка поднял голову. Почти круглое лицо. На него могла бы завыть луна, обожженная суровым выражением обманчиво мягких черт и ядовито-зеленых глаз, заживо глотавших огонь и тени.       Тонкие от яркого света зрачки сами напоминали два клинка у него в руках, и Карамару мог лишь надеяться, что болотная топь не смотрела в этот момент на него, лопаясь дыханием на приоткрытых губах, ловивших чужие запахи, чтобы нанизать их, словно ночных бабочек, на мелкие острые клыки. Герб Каракары с черепом, как рисунок мертвой головы на брюшке бражника, для такого, как он, был не устрашающей меткой на доспехах, а лишь мишенью.       - Яттаро?       Напряжение провело против ворса глубокого бархатистого голоса одного из двух спутников Яттаро, и белый, как кремень, ниндзя, едва получив имя, словно исчез. Или он умел так же, как Конноками, неуловимо ускорять свои движения, пропадая из виду?       В любом случае, Карамару невольно выдохнул, сбросив недоброе предчувствие с крыльев. Казалось, они были на одной стороне, и все же Карамару ощутил необъяснимую тревогу вперемешку со странной уверенностью, что там, куда направился Яттаро, сражался его господин. Карамару ударил крыльями резче от этой мысли.       Геннарисай назначил его телохранителем Конноками. В эту секунду сама идея показалась Карамару такой нелепой, что впору было разразиться каркающим, больше похожим на всхлипы смехом.       Чем он вообще мог помочь, если дело дойдет до битвы с таким, как Яттаро? И все-таки в вороньих кланах приказы не обсуждались. Геннарисай не принял бы никаких оправданий, если Девятихвостый хоть как-то пострадает, а значит...       Мой господин, вы слышите меня? У вас все в порядке?       Да, не волнуйся, птичка. Рану через узел жизни ты бы почувствовал       Конноками успел мысленно ответить до того, как отрывистая капель метательных звезд отбила четыре такта на ближайшей башне, заставила напрячься. Лисье ухо повернулось синхронно со зрачками.       Все-таки псы сегуна?       Нет, это были кошки.       Они тоже видели в темноте, зеленые угли жгли сквозь гербы на плаще. Взгляд в спину ощущался, как удар. Дракон неловко дернулся, разворачиваясь, заставив Конноками глубже вонзить когти в давно мертвую плоть, которая не знала об этом, двигалась, желала лишь одного, чтобы все вокруг тоже стало мертвым. Как будто существу не хотелось быть единственным во вселенной. Как Девятихвостые, каждый в свою эпоху.       Как я сейчас.       Но кошкам нельзя было об этом знать. Любопытство их губило.       Столб пламени вырвался из распахнутой пасти дракона, словно из вулкана, проснувшегося в горячем поту. И так же ушел вверх, потому что, вцепившись в рукоять меча мертвой хваткой и вонзив когти на ногах в плоть мертвого чудовища, Конноками направил его полет мимо очередной пагоды, по которой проскребла лишь тень.       В уголках глаз мелькнули силуэты на крышах. Заметив фигуру на спине дракона, они остановились, выжидая. Думали, удастся ли попытка лисицы?       Даже не сомневайтесь...       Качнулась вывеска чайного домика от мягкого прыжка. Он носил белые доспехи, этот ниндзя, заметные, как луна. И, если кошки выполняли приказы собак, то, должно быть, действительно перевернулся весь мир, а не только водяной дракон, еще пытавшийся сбросить досадную помеху со спины. Как осу-наездника.       Они всегда несли смерть.       Конноками подобрался, резко выдернул меч из державших его в тисках чешуйчатых пластин и прыгнул вперед, преодолев оставшиеся метры до головы дракона, когда тот на миг завис в воздухе. Увяз в ряби, прогревшейся и неосязаемой, неотличимой по своему мерцанию от звезд, когда не выходит понять что в небе, а что в руках. Его задержало время, и клинок вонзился точно в шею, острый, как молния. Без громового рыка, без вспышек он ключом повернулся в ране и, как будто задев что-то внутри, развернул полет существа, которое уже давно не могло издавать звуки.       Впрочем, всегда ли то, что не способно на крик, не желает кричать?       Возможно, дракон уже давно вопил сквозь стежки, сквозь надрезы. Швы расходились и истекали пламенем. Сполохи жара протекли между чешуйками, не зная, что играют с огнем и перед тем, как упасть, подкладывают соломы в свой костер.       Резкий удар по рукояти вогнал меч глубже, насквозь и в сторону. И все, что в связывающем части разных тел колдовстве было тонко, порвалось с треском.       Конноками знал, что вспышка окажется яркой, ослепительной, и он сможет ненадолго вновь материализовать хвосты, будучи от кошек по ту сторону дракона, где даже небо казалось зеленее. Он оттолкнулся от чешуи, балансируя на иглах мгновений и осколках разряженного воздуха. Еще один хвост из энергии гарпуном нашел рану и зеркально повторил недавнее движение меча.       Голова дракона упала. В ней было пусто, не считая быстро гаснущих рунических знаков на внутренней стороне черепа. Не рассмотреть, не прочитать, не понять.       Зачем?       Длинное червеобразное тело, давно и педантично избавленное от внутренностей, еще держалось в воздухе, ударило лапами, как будто знало, куда пружинисто приземлился Конноками, промахнулось на ширину ладони и нашло меч грудью.       Навстречу обезглавленному дракону Конноками скользнул по покатой крыше, выбросив клинок вверх. Острие считало руны, нарушая связность посмертного приказа. Лопались жилы, служившие нитками. Мягко удержав равновесие с помощью живого распушившегося хвоста, Конноками развернулся на носках у самого карниза и вскинул меч в защитную позицию. Острие, замерев у плеча, чутко пробовало воздух.       Дрожь земли прокатилась по зданию, когда тело дракона рухнуло рядом с головой, отразилось в остекленевших глазах, раздробленных неровной сеткой лопнувших капилляров.       Показалось, или облако пыли было еще выше на этот раз? Даже прибитое красными каплями дождя и не оставившее после себя ничего, кроме глотка ржавчины из воздуха.       Победа была похожа на смолу. Текучая и липкая, полезная, но горьковатая на вкус. Как бы то ни было, ею не хотелось делиться ни с кем, кроме...       - Карамару?       Конноками сразу же уловил движение зеленой тени. Знакомое крыло чуть не мазнуло, как мягкая кисть, по его плечу, рисуя каллиграфическое приветствие, но, изящно выровняв приземление, Карамару по-птичьи неприхотливо сжал карниз в кольцо когтями на стопах.       - Все в порядке?       Здания по всему городу уже не горели, но еще дымились, сплевывая вверх собственные ответы на этот вопрос. Могло быть хуже. Это понимал каждый камень, не говоря уже о деревянных балках.       - Да, мой господин.