Ворона и Лисица

      Эдорополис никогда не спал, но сейчас он был тихим и дымным, зализывал ночные раны, как кошка, которую опасно искать в темной комнате или на раскаленной крыше. Потрескавшиеся камни даже не хрустели под мягкими лапами, испуганно замерли в ожидании ударов когтей и крыльев. Боль города, фантомная и долгая, не собиралась уходить и разложила куски себя по переулкам.       Странно, что при нападении дракона все стекла во дворце остались целыми. Они казались барабанными перепонками, в которых яростно, как в паутине, бился крик того, кто уже ничего не мог изменить, даже если бы хотел.       - Что значит, никого не видели?! Кто-то же здесь был! Как еще вы это объясните?!       Дворцовые стражники потеряли не только все ответы, но и даже дар речи. Глава собачьего клана Ванко Инуяма нашел его, забрал у каждого, и потому, наверное, этот грубый лай звучал настолько громко. Заточенный об оскаленные крупные зубы он готовился обрушиться на шеи, когда стражники грузно упали на колени, без надежды, как перед палачом.       Даже сквозняки не могли просочиться сквозь плотно закрытые изнутри окна, тяжелые двери, качнуть кровавый оттенок занавесок, чтобы с них отчетливо капнуло на паркет что-то вязкое, то, что открытыми клювами пили бы, запрокидывая головы, изображенные на мозаике яркие фениксы.       Тоже красный, этот узор растекался вокруг неподвижного тела сегуна, как будто на нем были раны. Но их не было. Нужно. Потому что жизнь, спотыкаясь об веки, вышла через глаза.       Пустые и остекленевшие, они недавно увидели что-то ужасное, мнившее себя великим, но сегун уже не мог рассказать об этом. Отражение в зрачках осталось перевернутым, словно вывернутым наизнанку, неузнаваемым, и вместо расписного потолка тронного зала там кружились тусклые звезды. Как светлячки, посаженные в банку. Им не хватало воздуха.       Сегун слабо дышал приоткрытым ртом, будто копил за щеками силы для крика о помощи, но все и так были здесь. Не слышали его, как и он не слышал никого из них. Ни сдавленные всхлипы принцессы, закрывшей лицо рукавом плотного, как сумерки, кимоно с золотыми нитями созвездий. Ни утробный рык Ванко, все еще пытавшегося найти виноватых по запаху пота и стучащей в виски крови. Ни тем более оправданий, до которых вообще никому не было дела.       Совету уже стало очевидно, что восставший из могилы дракон лишь отвлекал внимание, преуспел в этом, и даже сейчас в зале не хватало рыжего цвета хвостов и полосок. По мнению Ванко, все это было вовсе не к месту в красной комнате. Его собственный короткий хвост никогда даже не показывался из-под плаща. Висячие уши пытались повторить форму обвислых щек, прикрыть то, как от ярости лицо покрывалось сухими неровными пятнами, похожими на раздавленные ягоды. Маленькие цепкие глаза тоже покраснели по краям, как будто под зрачки забилась глина.       - Господин Инуяма!       Для этого вскрика в них все-таки нашлось место, когда Ванко резко обернулся, и полы плаща хлестнули его по коленям, которые гнулись только перед сегуном.       - Я нашел господина Кинтору, господина Фубена и... целителя! Сильного целителя.       Хлопки длинных ресниц лани звучали неуместными шуршащими аплодисментами. Канатоходец без страховки уже упал. А сам посыльный споткнулся, неловко переступив порог, смущаясь своих слишком громких шагов и боясь сжатых в кулаки пальцев сегуна, как прежде неподвижно лежавшего в центре комнаты. Казалось, что изображенные на полу фениксы слетелись на падаль, хотя на самом деле они питались нектаром и росой, а еще тихой грустью, которой от этого становилось меньше.       В этом дворце живые фениксы голодали бы. Злость не переваривалась, и от одного взгляда Ванко в сторону двери изжога дышала на внутренности. Он понял, что не только Фубен, но и внезапно найденный ланью целитель тоже был лисицей.       - Я его не знаю.       Недосказанное "и знать не хочу" клацнуло на сомкнувшихся клыках. Красная глина в глазах Ванко, очевидно, пыталась слепить из себя что-то важное, но уже обожглась об лед, синий и потрескавшийся, когда Конноками невозмутимо размял пальцы и склонил голову набок. Ему хотелось взглянуть на ситуацию под другим углом.       - У вас все впереди, господин Ванко.       Вежливость звучала убийственно, и ее не смог полностью заглушить даже резкий голос дядюшки Фубена, поторопившегося пояснить, словно извиняясь:       - Мой племянник. Конноками Кицунедзука.       Фубен предпочел бы озвучить совсем другое имя, когда придет время представить преемника совету. Короче и проще. Понятнее. Безопаснее. Но вид сегуна, неподвижно лежащего на паркете в водовороте нарисованных перьев, заставлял сглотнуть и забыть про все разногласия внутри лисьего клана.       Даже полосатый хвост Кинторы растерянно прижался к ногам, не решаясь потревожить тени нервной дрожью на самом кончике. И без того раскаленный от напряжения воздух смешал все запахи, все мысли, оставил только привкус, свежий, серебряный, как у монетки под языком мертвеца.       Конноками прикрыл глаза чтобы перед ними не мельтешили чужие эмоции, ударяясь одна об другую. В хаосе они щедро делились друг с другом трещинами, самые глубокие оставляли себе, и, как на старых мостовых, те зарастали подозрениями, будто сорной травой. Политая слезами принцессы, она быстро давала всходы. Наверное, в этой комнате только дочь искренне горевала по сегуну.       Что вы видели мастер Геннарисай? Если вы знали, кто это сделает... сделал...       ...нет, у него даже запаха практически не было, только железо, из которого вырастала плоть и тут же терялась среди следов другой толпившейся, шепчущей или рычащей плоти. Железа было много больше, чем просто меч, кинжал, или даже лезвия на лучевых костях, как у Занки. Как будто какая-то часть тела того, кто был здесь недавно, оказалась полностью заменена металлом, не считая сердце.       Конечно, это могли пахнуть просто магические доспехи, но Конноками не мог отделаться от ощущения, что железо, которое он чуял, по-своему жило, оставляло бесстрастный воздух на запотевших от этого зрачках. Глаза сегуна не мигали, подернулись какой-то тонкой пленкой, которая не давала им пересохнуть, и зияли пустотой кокона. Оттуда вышла гусеница, недоумевая, почему у нее так и не выросли крылья.       Медленно, будто готовясь осторожно поймать опасное насекомое, Конноками опустился на одно колено и коснулся пальцами жилки на запястье сегуна. Синяя, она указывала на север, еще дрожала и не решалась спросить дорогу у чьего-то чужого сердца.       Каждый шел по своей.       Прогрелся воздух, стараясь не менять цвет и оставить все свечение под кожей Конноками. Ее жгло, как и всегда при исцелении. И без того желтоватая, словно старая бумага, она впитывала надписи молоком и исправления кровью, ощущалась сухой и сдавливающей мышцы. Редкие рыжие ресницы вздрагивали, губы сжались, не пропуская посторонние звуки. Потоки энергии были такими же тонкими, оплетали каждый нервный узел, слишком спокойный для своего названия. Для всей этой комнаты, которая ненадолго замолчала где-то за границей опущенных век.       Почти сразу же Конноками убедился, что физических повреждений на теле сегуна действительно не было. Ни внешних, ни внутренних, ни следов яда в организме. И проникшая сквозь твердые кости черепа целительная энергия внезапно застыла в изумлении, когда Конноками вдруг стало ясно, в чем дело. Он видел много странных вещей, многие из них делал сам, но с таким не сталкивался еще никогда.       Мозг сегуна тоже был невредим, но в нем не осталось буквально ничего. Даже страха. Даже реакции на свет. Энергия Коноками искала пустоты, проваливалась в них, но не могла заполнить, потому что на вакуум не ложились швы. Сосуд не разбился, он был просто пуст, и клей для осколков внутри уже ничего бы не исправил.       Конноками не требовалось видеть будущее, чтобы предугадать развитие событий в том случае, если сегун не очнется. А он не очнется. Правитель Эдорополиса даже не был убит, что Девятихвостый смог бы исправить, если с момента гибели прошло не слишком много времени. Он был стерт, будто неудачный черновик трехстишия на листе. Кто бы ни нанес удар, он целился глубже, чем сердце, был точнее и выкачал разум через полую иглу. Забрал себе. И без того явно был умен.       Тогда зачем?       Этот вопрос он задаст позже. Сейчас Конноками сосредоточился, закрывая свое сознание, постарался абстрагироваться от всех, кто был сейчас в комнате, и от того, как тлела энергия, разрываясь на лоскуты, прозрачными обрывками нервов еще связанная с телом. Как клещ, перебиравший стальными протезами лап, пульсирующая боль постепенно расходилась по всей кровеносной системе. Скоро не останется ни того, ни другого, когда все растворится в девяти незримых потоках, струившихся по темным улицам.       Конноками искал там. Чуял. След. Кровь. Пепел. Охватывал все пространство и время, незримо, как воздух. Далеко отсюда.       На какой то миг абсолютной ясности перед его закрытыми глазами развернулось цветное поле. Мутное, как туман, почему-то и кем-то раскрашенный в очертания фигур за пределами дворца. Они перемещались, были, очевидно, заняты, не замечая, что теряли на ходу части себя, а затем снова отращивали.       Стены стали прозрачными, скорее угадывались по налипшим на них грязным обрывкам чьих-то судеб и мыслей, не слишком приятных на цвет и наверняка на вкус тоже, растворялись где-то далеко за горизонтом, в густых лесах, где на каждую ветку были подвязаны пестрые ленты будущих воспоминаний. Юбилейная дата по календарю, ведущему отсчет каждой осени, остававшейся до конца света. Наверное, до конца тьмы тоже. За нее, в отличие от света, не платили, она шла довеском, раздавала всем и каждому что-то совсем не нужное.       Что-то, что они все равно потом потеряют.       Эдорополис не спал, он умирал. Конноками мог бы остаться там, на улицах, где действительно сумел бы вылечить чьи-то раны, законопатить щели, через которые уходила жизнь с запахом горящей соломы. Каждая звездная шерстинка на незримых сейчас энергетических хвостах чуяла, как угасает дыхание одной из жертв дракона, пузырится, лопается, будто идет дождь и наступает на веки, чтобы те не открылись, а глаза не увидели, сколько ран зияло на теле, погребенном под обломками. Этот житель Эдорополиса, барашек с витыми рогами, раньше продавал собственноручно приготовленную еду в небольшой лавке, а сейчас кусок ее вывески пробил ему легкое, и агония ползла по дереву вверх, длинная, как сороконожка...       ... иди сюда.       Угасавшее обреченное сознание напоминало запотевший хрусталь, который требовалось с ювелирной точностью медленно вынуть из сломанной оправы и осторожно поставить на другое место.       Ты ничего не почувствуешь...       ... сейчас - ничего.       Конноками сам уже не ощущал затылком сверлящий взгляд Ванко и мерзкий жар разогретой кости. Лань-посыльный никуда не ушел, продолжал хлопать ресницами, как опахалом, но ожидание от этого не становилось холоднее. Незримые для готовых грызться из-за костей сегуна советников волшебные хвосты прошли сквозь окна и стены, сплетались в косы, продолжали друг друга. Почему-то от этого стало больно у затылка, как будто утекающая энергия петлей была наброшена на шею, терла позвонки и мешала дышать.       Придворный целитель в белом одеянии и с обугленными на концах крыльями аиста за спиной бессильно жался к стене, но не мог пройти сквозь нее. Он косился то на Конноками, то на Карамару, и суровые нитки этого взгляда сшивали ворону и лисицу еще крепче. Когти на стопах Карамару хотели сжаться, но боялись повредить расписной паркет, принесли много дорожной пыли и каплю надежды. Не заметив, ее тоже сметут метлой. Только желтые глаза никому не отдадут свою частицу солнца.       Карамару единственный обратил внимание на напряженную складку между бровей Конноками. Понял, что тот использовал сильную магию сейчас, и его нельзя было отвлекать. Мысли лопались внутри, грозились вытечь из ушей, но кровь осталась во рту за плотно сжатыми зубами. Свободной рукой Конноками лишь почти инстинктивно прикрыл свое лицо веером на тот случай, если на нем проступит жидкий свет. Пальцы не дрожали, и советникам не было дела до этого странного жеста нового целителя. Они все стояли по краям комнаты, мялись, так и не нашли пятый угол, но кожей ощущали, что он есть, и оттуда не выбраться, как из мышеловки.       Невысокий представитель крысиного клана, безусловно, многое знал о бесплатном сыре, хмурился и нервно поводил носом. Бурый енот беспокоился больше всех, не знал куда деть пальцы, мнущие, как при ручной стирке, слишком длинные рукава плаща, и наверняка рвался домой, проверить, в порядке ли его собственная семья. На лице главы клана кабанов непроизвольно двигались желваки. Он был намного крупнее даже тех ремесленников, которых Черная Четверка сняла с крыши кузницы, бивни словно жили своей жизнью и белели, как тертый жемчуг. Еще один из родзю, благородный олень, носил свои рога, как корону, которую приходилось сбрасывать каждый год, но, по крайней мере, голова не катилась вместе с нею на камни, как часто случается у развенчанных правителей. Бык, стоявший рядом с ним, сутулился, словно ему было неловко возвышаться над всеми, а может, просто пытался уловить ростки жизни в темных, как чернозем, глазах сегуна. Золотое кольцо в носу этого советника было тяжелым и, куда бы ни дернула пастушья собака, корова бы последовала за ней. Глава лошадиного клана, напротив, настороженно косился на Ванко и его оскаленные клыки. Потому что Ванко определенно не был ни подарком, ни конем, которым, как известно, в зубы не смотрят. Господин Кинтора, будучи тигром, представлял все кошачьи кланы, но чаще всего кошки сами находили себе место под солнцем, согнать с которого их, особенно Нянки, не представлялось возможным.       Было бы логичнее и спокойнее предположить, что Яттаро и его напарники работали на Кинтору, если бы не то, что они вернулись к туше дракона лишь тогда, когда тот ушел. Нет, на месте Кинторы солнца для них было слишком мало, а каждая рыжая полоска отбрасывала свою тень.       Многие кланы до сих пор так и не имели представителей в совете. Лисы были просто слишком богаты сейчас, чтобы их игнорировать, пусть двести лет назад они обеднели на целое, казалось бы, отнятое у них будущее. Даже маленькие, утопленные в глазницах и захлебывающиеся собственным презрением глаза Ванко не могли не признать присутствие дядюшки Фубена, а новой лисицы и подавно.       С осторожностью косился Ванко и на новую кирасу Карамару, который непроизвольно сложил руки на груди, старался выглядеть уверенно и сдержал порыв зябко завернуться в крылья. Карамару не хотел чтобы такие наждачные взгляды скоблили герб Каракары, не восхищались, как все до этого, а будто пытались содрать его. Даже целитель-аист с недобрым прищуром сжимал губы, делая вид, что всего одна ворона, пусть даже из командующего крыла, судя по расцветке кирасы, - это не так уж страшно.       Вот только каждый знал, что ворона никогда не бывает одна. А Карамару знал, что это ложь. Бывает. Даже когда вокруг целая воронья стая, это порой не заполняло пустоту внутри. И Девятихвостая лисица хорошо его понимала.       В этой комнате, правда, действительно хотелось уединения, а не кипящих взглядов и поспешных суждений.       - Ну, и чего он замер?       - Придворный целитель уже вынес вердикт.       - Напрасные усилия!       Конноками не открывал глаза на это, но слышал, как Ванко оскалил клыки, а так и не вычищенное раздражение разлагалось между ними кусками мяса. Усилия никогда не были напрасными. Конноками впитал это с молоком матери, которая, наверное, одна-единственная из лисиц была по-настоящему рада, что у нее родился Девятихвостый.       Амбиции передались по наследству.       - Если господин Широтори, аист-целитель в пятом поколении, ничего не смог сделать, неужели какой-то торгаш из лисьего клана...       - Он убил дракона, господин Ванко, - мягко заметил Кинтора, как будто это имело хоть какое-то отношение к целительскому мастерству, и тихий рокот в горле Ванко напомнил, как рождается гром.       - Я бы тоже мог убить дракона! Карамару даже стало любопытно, действительно ли Ванко так считал. В любом случае, дракон уже не смог бы опровергнуть это смелое заявление, оставив следы от когтей на слишком короткой для петли шее. Из раны тогда, наверное, тоже потекла бы желчь.       - Тут явно имело место какое-то запрещенное колдовство, и если бы совет в свое время поддержал более строгий контроль над "особой кастой"...       - Господин Ванко!       Этот термин не понравился не только одному Конноками, кончик живого хвоста которого дернулся с той же силой и резкостью, с какой ладонь могла сжаться в кулак, если бы не лежала на остывающем запястье сегуна.       - Что? Я всегда говорил, что все колдовство, кроме исцеления, должно быть запрещено! - Ванко клацнул зубами в сторону оленя, посмевшего одернуть его, и тот попятился, пусть даже был на голову выше, не считая длинных и тяжелых рогов. - И вот вам результат! Стоило нашим предкам избавляться от девятихвостой заразы только ради того, чтобы двести лет спустя еще какая-то неизвестная тварь оживляла трупы и приходила в тронный зал, как к себе домой!       - Как раз поэтому нужны, пользуясь вашими словами, "твари" на нашей стороне. Вы не можете контролировать рождение детей с особыми способностями во всех кланах, птицы вовсе не признают... - запнувшись взглядом о тонкие сдвинутые к переносице перья бровей Карамару, еще один советник, кабан, решил не продолжать и театрально прочистил горло, на стенках которого скопилось слишком много правды. Ее не хотелось сглатывать и было опасно сплюнуть.       - То, что вы не можете, не значит, что не смогу я, - ответное рычание Ванко было таким тихим, что к нему прислушались все, замолчали и поняли, как неприкрытые угрозы маршируют по коже. Похожие на муравьев с раскаленными иголками вместо лап, они сами найдут то, что нужно, в стоге сена. Впрыснут парализующий яд. Сожрут заживо.       - Хватит. Эдорополис обезглавлен. Можно сколько угодно разбрасываться обвинениями, как и кому надо было тушить фитиль, порох уже взорвался. Мы должны решить вопрос регентства, - мягкий и бархатистый голос разума принадлежал Кинторе. Но проблема заключалась в том, что Ванко даже не считал это вопросом.       - Безусловно. В сложившейся чрезвычайной ситуации я, Ванко Инуяма, глава собачьего клана, официально беру командование на себя...       - Нет! Мой отец еще дышит! - Покрасневшее лицо принцессы не имело ничего общего с размазанным церемониальным гримом, а осипший голос с недопетой песней. Она тяжело и нервно всхлипывала в платок, болезненно щурилась и отпускала тушь вниз по щекам. - Не смейте делить его трон, слышите!       - Ваше высочество, я ни в коем случае не претендую на пост сегуна... - Ванко откровенно врал в заплаканные розовые глаза, не нуждавшиеся в очках того же цвета, чтобы поверить низкому поклону и мгновенно изменившемуся тону голоса самого верного пса, который готов по ее приказу любому перегрызть горло. Вот только и без приказа он тоже перегрызет. А также вопреки приказу. - Моя единственная цель сейчас - это покарать виновных. Лишь ради вашего отца и вас я вынужден с тяжелым сердцем принять на себя это бремя. Эдорополису нужна сильная рука до тех пор, пока лунная династия не будет способна взять бразды правления обратно.       - Ваша рука, господин Ванко?! - поперхнулся глава крысиного клана, явно сочиняя на ходу, что... - Разве родзю не должны проголосовать?       В его голосе успело порваться что-то, оставив от решимости только визгливые, отчаянные нотки.       - Кажется, вы меня плохо слышали, господин Незуми, - тихо отозвался Ванко обернувшись к крысе через плечо с медлительной неотвратимостью. - Игры в демократию, - или мне следует сказать в бюрократию? - придержите для спокойных времен. Сейчас, если мы хотим, чтобы Эдорополис остался стоять, нужна железная рука. Стая, где назначен вожак, погибает, никогда не слышали такого? Так что можете либо проявить содействие, либо не ставить мне палки в колеса.       Палок не хватит. Стальные колеса перемелют их в щепу острыми, как клыки, спицами, растворят в бешеной пене... под грубыми мазками тяжелого взгляда почти терялось такое очевидное желание Ванко вцепиться в трон. Тот был не по размеру для мощных челюстей. Растащат по кускам. Не подавятся.       Дядюшка Фубен впервые посмотрел на Конноками практически затравленно, прижав хвост к ногам. На успех собственных возражений, равно как и на других советников, он даже не надеялся.       - Позвольте, господин Ванко...       - Лиса хочет предложить другой вариант? - обманчиво спокойно осведомился тот. И да, у лис был только один вариант.       - Дайте моему племяннику еще немного времени, прошу вас!       Оно, это время, как будто сжалось, исказилось безо всякого участия магии. Стало странными пульсирующими сгустками, стеклянными шарами, в которых вечно мела метель. Кололо пальцы необходимостью быть везде и сразу. И приоритеты тонули все в том же снегу, раскаленном добела. Они не умели гореть.       Конноками выдохнул, стараясь больше не слушать, как все вокруг делят шкуру неубитого лунного кролика. Как всхлипывает принцесса разбитой фарфоровой куклой, пока к ней пытаются привязать нити марионетки. Конечно, в итоге она наверняка признает право Ванко, если кто-то не вмешается.       И этот кто-то - я       Но принцесса точно не была бы рада узнать, что Конноками делал. Что единственное можно было сделать прямо сейчас.       Под землей и камнем никто не услышит судорожный стук пальцев о крышку гроба.       Металлический запах был достаточно крепким, чтобы ухватиться за него, подцепить угасающее сознание, вытащить его, как рыбу на берег, и бросить с плеском в глаза другого, целого, тела, от которого не будет больно. Только страшно, возможно.       Но это потом.       Агонизирующий разум смертельно раненого повара не сопротивлялся тому, что корона сегуна вот-вот сомкнется вокруг него зубчатым капканом, оставит метки возле ушей. Конноками даже успел почувствовать, что его звали Мацукичи. И что он, как все, не хотел умирать. Даже если придется покинуть собственное тело, как тонущий корабль, и попасть на бал во время чумы.       Бьющая в виски светящаяся кровь раскалилась еще сильнее, меняя цвета и оттенки, она концентрировалась, становилась плотной. Конноками не мог позволить себе при всех материализовать хвосты, как лепестки пламени, а потому энергия жгла изнутри, уходя под кожу ровно на длину медицинских игл. Ее было сложно использовать и скрывать одновременно.       Пятна на белой дымке проступали, как шляпки гвоздей, вколоченных в кожу нелепым узором без смысла и причины. Их будто вытаскивали клещами, а красной краски после этого становилось только больше.       Господин... вы...       Даже Карамару невольно вздрогнул и прикрыл глаза рукой. Ему самому не было больно, но показалось, что через волшебную связь, как сквозь закопченное стекло, он мог смотреть в самое сердце солнца. И оно почти разрывалось. ...Я справлюсь, птичка. Не волнуйся. Такой откат от использования силы это... не смертельно. В порядке вещей для Девятихвостых       В порядке вещей? То, как раскаленный свет тек по венам сразу трех тел, обжигал лишь одно, зато за троих, вгрызаясь когтями, затекая в уши расплавленным золотом и далекими выкриками родзю за завесой, отделявшей сознание от реального мира?       Советники делили власть, которой никто не хотел делиться, были слишком заняты, чтобы вдохнуть воздух, настоящий, с колючим желтоватым привкусом старой хвои. Тот, который тронул своей реальностью руку Мацукичи, уже не повара, а сегуна, почувствовавшего на своем запястье равномерное накатывающее тепло... чье-то исцеляющее прикосновение?       Мацукичи помнил, что год назад, когда у него была сильная лихорадка, сестра привела целителя. Может, и сейчас? Поначалу сознание, приживавшееся на новом месте, еще, удивляясь самому себе, видело только цвета, а не лица. И тот, кто был рядом, показался Мацукичи раскаленной белой дырой. Более страшной и слепящей, чем любая темнота.       А потом раздался вдох, последний и первый одновременно, и Мацукичи разглядел, как на потолке над ним кружат фениксы.       Они кружились и для Конноками, но на полу, который то тонул в черноте, то плыл куда-то, катился под откос и мельтешил перед глазами чем-то искрящимся и оранжевым, как стайки отчаянных идей. Конноками слабо им улыбнулся в веер, когда хриплый и жадный глоток воздуха подскочившего сегуна заставил вздрогнуть советников, все еще рвавших словами глотки друг другу.       Значит, у него получилось.       Конноками не так хорошо, как Геннарисай, строил далеко идущие планы, но ломать было проще. И тщательно выстроенная стратегия Ванко стать регентом принцессы, а потом, несомненно, и сегуном тут же рухнула, потеряв точку опоры.       Ей не следовало стоять на стеклянных, глядевших в потолок глазах.       - Господин сегун?! Вы живы! - ахнул кто-то, и Конноками был готов поспорить, что Ванко не радовался этим словам, в отличие от принцессы, которая, выронив этикет скомканным платком из пальцев, с криком "папа!" повисла на шее тела, сознание в котором было уже другим, пребывало в замешательстве и, к счастью, даже не догадалось оттолкнуть чужую дочь или задавать вопросы.       Он, этот бывший повар, наверное, считал, что происходящее ему снится. А у снов не спрашивают, почему все вокруг называют его сегуном, а принцесса Уса, к которой простолюдинам нельзя было даже приближаться и дышать с нею одним воздухом, рыдает от счастья у него на плече. Решение было не идеальным, но необходимым, и Конноками его принял.       - Вы рано похоронили сегуна, господа родзю, ваше высочество.       Он поднялся с мягкой текучей грацией, не пошатнулся, балансируя незримыми хвостами, и на самом деле до сих пор ощущал петлю усталости на горле и иголки в висках. Больше никто не увидит.       - Но как... как вы... - придворный целитель-аист хлопал губами и крыльями, теряя версии и перья.       Не буду врать, что просто.       - Вы не могли бы освободить комнату? - вежливо, но твердо обратился Конноками ко всем присутствующим, кроме, разумеется, Карамару, который тут же синей тенью занял свое место рядом с ним. - И вы тоже, ваше высочество. Дайте господину сегуну время прийти в себя. Ему нужен отдых и покой. Я заварю укрепляющие настойки.       - И ты в этом разбираешься, лиса? - зажатое во рту Ванко обращение дымилось и тлело, звучало как оскорбление, но больше всего отравляло его самого.       - Я же привел его в чувство, - спокойно отозвался Конноками, стараясь не дышать смрадом паленых эмоций сквозь веер, который он так и не отнял от лица. Кровь все еще в любой момент могла предательски скопиться в носогубной складке, и тогда все увидели бы, как она светится. Красный с золотом герб с лисьей мордочкой на розовом фоне веера повел ушами, улыбаясь вместо него, помогал дышать и не пах пустотой, как взгляд сегуна минуту назад.       Зрачки все еще казались застывшими, как будто разучились вращаться, судя по тому, как сегун крутил головой, спотыкаясь о каждое незнакомое лицо с обеспокоенным выражением. Кто-то даже был искренним. Принцесса Уса, конечно, не исключено, что и Кинтора. Но их можно было пересчитать даже не по пальцам, а опять же по глазам. Раз, два, и обчелся.       - Господин, кто на вас напал?       - Что они сделали?       - Как вы себя чувствуете?       Даже вопросов оказалось больше, и кроличьи уши, прижавшись к широкой голове, не могли выдавить оттуда ни тупую боль, ни острое ощущение нереальности происходящего. Распухший, казавшийся ватным язык Мацукичи даже не смог проглотить.       - Я... не... пони... маю...       Эта вата все равно не была сладкой, и он немного упустил для того, кто потерял все.       - Не помните?       Речь сегуна оказалась совершенно невнятной для советников. Скомканная во рту, она просто располагала к тому, чтобы услышать нечто очевидное и ожидаемое в такой ситуации.       - На вас напали со спины, господин? У окна? У дверей?       К расспросам подключились уже стражники. Тоже из собачьего клана, они привыкли докапываться до истины, как будто это была кость. Даже скелет, если истина успела разложиться. А комья земли летели в стороны на чужие гербы на плащах.       - У две...ри?       Это был явно ответ повара, которого придавило вывеской собственной лавки, едва он выбежал за дверь, и на ситуацию с сегуном он не пролил ни капли света. Только стражники с готовностью приоткрыли пасти, пытаясь взять след. Но тот лежал слишком хорошо.       - Повторяю, господину сегуну нужен отдых.       Конноками подумал, что вытравить советников из комнаты было сложнее, чем тараканов. Они точно так же шевелили усами и, казалось, могли прожить семь дней без головы.       - Д-да, - Мацукичи кивнул, слабо пытаясь разжать тонкие, но цепкие руки принцессы Усы, которая, внезапно вспомнив о своем статусе, поджала маленькие губы. Заплаканное лицо словно окунулось в жидкий фарфор, затвердело, как тщательно уложенная сложная прическа из светлых с переливами цветущего рассвета волос, в которых и гребень выглядел, как корона.       - Отдыхайте, отец, - она почтительно склонила голову и добавила, повернувшись к Конноками. - Благодарю вас, целитель.       - Конноками Кицунедзука, - представился он, зная, что благодарить его было не за что. Этот взгляд обрушился бы всей тяжестью розового мрамора, будь принцессе известна правда.       - Мой племянник, - тут же подобострастно улыбаясь подбросил звона в копилку мыслей дядюшка Фубен. Его лицо, напротив, каменным не выглядело, мялось, как белая глина, и не торопилось в печь, загребать жар из которой он предпочитал чужими руками. - Самурай, целитель и вообще просто замечательная во всех отношениях лисица...       - Я удостоверюсь, что с господином сегуном все в порядке, и вернусь к пострадавшим на улицы. Придворному целителю тоже следовало бы давно быть там, - вскользь заметил Конноками, покосившись на журавля, слишком белого, чтобы замечать черные подпалины на кончиках собственных крыльев и соринки в глазах Ванко.       - Не распоряжайся тут, лиса, ты еще даже не родзю, - огрызнулся тот, обернувшись в дверях, замер и лишил комнату единственного выхода.       - Распоряжается тут сегун, и он ясно просил всех уйти, - напомнил Конноками, и, пусть кивок головы, еще не привыкшей к новому хозяину тела сегуна, был неубедительно вялым, его хватило, чтобы дверь, наконец, закрылась за последним из советников. Даже дядюшка Фубен догадался, что не стоит становиться исключением из общего правила и вызывать подозрения на дуэль. Он бы не выиграл.       Конноками с облегчением выдохнул уже не в веер. Струйки крови на его лице были похожи на потекший грим, к которому прилипли светлячки, и Конноками, наконец-то, вытер их рукавом. Мацукичи все равно бы догадался, какому существу было по силам дать ему новую жизнь, даже если не знал, в отличие от Ванко, у кого по венам течет жидкий свет, и чем был тусклый рыжеватый туман, быстро обволакивающий стены, законопачивая их уши, щели под дверями и окнами. Комната погрузилась в молчание, а из коридора их теперь бы точно никто не подслушал.       - Я умер? - Мацукичи смотрел на свои гладкие, без единой мозоли от рукоятки разделочного ножа ладони. Белые, как луна, руки с алмазным напылением на когтях сжимали пальцы по очереди обратным отсчетом до той секунды, когда можно будет сходить с ума.       - Пока нет, так что слушай внимательно, - присев рядом с ним на корточки, Конноками обвил хвостом ноги и понизил голос, как будто сомневался в том, что другие его хвосты из энергии были достаточно плотными, чтобы погасить все звуки прежде, чем те упадут в порох. - На сегуна напали, кто-то выпил его разум, при отсутствии сыновей и текущем балансе сил кланы вступили бы в борьбу за этот пост. Уже начали делить трон, когда я вселил в его тело тебя. Так что будь любезен не вызывать подозрений, пока клан Каракара не выяснит, что случилось. Если нас разоблачат, тебя убьют первым.       Глаза Мацукичи округлились, как будто так было легче поверить в то, что он бодрствовал. Челюсти мерно двигались, пережевывая слова, проглотить которые он явно не мог.       - Каракара? Ты из... - то, что Конноками - лисица, а не ворона, Мацукичи все-таки вовремя понял и сам себя поправил, начиная постепенно осознавать произошедшее. - На тебя работает Каракара. Но... мое настоящее тело... у меня есть семья... как же...       - Тело спрячут и сохранят, чтобы мне было, куда тебя возвращать, - Конноками твердо пережал его бормотание на середине. Если он собирался это сделать, то не мог терять время на этот разговор, а должен был как можно скорее отправиться на окраины к руинам лавки, где вывеска неумело завидовала надгробным плитам, но так и не смогла стать одной из них.       - Я возьму это на себя, господин Конноками, - вызвался Карамару, чувствуя, как сгущаются тучи, а звезды опустились слишком близко, глядя на задернутые шторы на окне. Никто не выйдет на бис.       Нужное место он мог увидеть через волшебную связь с Конноками, который кивнул, разминая плечо. Остатки боли, медленно затухавшей, словно позабытые на жаровне дрова, перебрались туда с шеи, как цепочка муравьев с раскаленными иголками на месте лап и антенн. Они сломаются, не доходя до ключицы.       - Хорошо, спасибо.       Лучше пусть повара считают пропавшим без вести, чем мертвым. Так проще окажется найтись и вернуться, если захочется, будет куда и к кому. И ты тоже возвращайся, Карамару. Всегда.       - Вам же, господин сегун, я настоятельно советую изобразить частичную потерю памяти, чтобы возникло меньше вопросов, поменьше общаться с советниками и особенно с Ванко.       Льдинки во взгляде Конноками не таяли, стекая по все такому же пустому новому лицу Мацукичи. Вся тяжесть ситуации уместились за щеки, он не решался ни проглотить ее, ни выплюнуть. Ждал когда разжуют другие.       - И, если встанет этот вопрос, поддержите мою кандидатуру на пост родзю. В конце концов, моя сила позволяет вам играть роль сегуна, и если, скажем, вам придет в голову заманчивая мысль избавиться от меня и остаться на троне в этом теле, разочарую. Я могу лишить вас его в любой момент. А с моей смертью это произойдет мгновенно. Вот только в собственное тело вы уже не вернетесь.       Недосказанность хрустнула в воздухе, скатилась по изгибу рыжей брови, и ее склон был слишком крутым, чтобы удачно упасть. Конноками предоставил Мацукичи подумать самому, что тогда произойдет, несмотря на громкое неубедительное утверждение:       - Что вы, господин, я и не думал... - сдавленно возмутился Мацукичи. Он ни о чем сейчас не думал, и на этом можно было ставить точку. Вот только она троилась в глазах.        Мацукичи мотнул головой и приложил пальцы к вискам, будто чувствуя фантомный зуд там, где у его собственного тела росли витые бараньи рога. Очевидно, ему хотелось побиться головой об стену.       - А вы... Девятихвостая лисица, да? - вместо этого немного затравленно спросил Мацукичи и впервые за весь разговор сфокусировал взгляд на Конноками. Выцветшая, как древние летописи, неприятная на вид кожа, обжигающий лед в глазах, холодный огонь в крови и невероятное могущество. Именно так Девятихвостых описывали в страшных сказках. Совпадало все до последнего слова.       Молчаливый кивок вместо ответа не доверял оглушенной комнате, не показывал клыки под верхней губой, но они были там, как рана под повязкой никуда не исчезает.       - Ох, права была соседка Окара, грядет конец всему...       Запрокинув голову к потолку Мацукичи растянул рот в беззвучном подобии болезненного смеха, мог легко сыграть безумие сегуна, которое пришло само и стояло теперь, балансируя на нижних веках. Следы были красными и влажными.       - Идите лучше спать. Все вопросы позже, у меня сейчас дела в городе. Сами понимаете, как много там пострадавших, - Конноками не мог ждать долго, пока напрасно потерянное, по его мнению, время хрустело песком на зубах и продолжало пересыпаться из ладони в ладонь.        Мацукичи покачал головой, наконец, поднимаясь с пола и отмечая, что новое тело лунного кролика, по крайней мере, нигде не болело. Только руки и колени дрожали, но это уже было нервное.       - Не... не думаю, что смогу заснуть.       - Это не страшно - Конноками махнул хвостом, разворачиваясь к выходу, а складки на розовом плаще шевельнули ушами лисьих гербов. - Страшно не суметь проснуться. И нам, Карамару, надо постараться, чтобы все жители Эдорополиса проснулись завтра утром.