Письма и их последствия

      После последнего письма, в котором Реджина спустила на Эмму всех собак, обвинив в мошенничестве, манипуляции, лести и всех смертных грехах, та тщательно обдумывала свой следующий ход. Да, Свон тоже не привыкла сдаваться, и посему была полна решимости доказать заносчивой Миллс, что все ее слова — чистая правда. Дамочка, конечно, — крепкий орешек, но истина была на стороне Эммы. А еще на ее стороне был тот факт, что Реджина, будучи, несомненно, умной, образованной женщиной, да еще и политиком, не сможет отрицать факты, когда те окажутся прямо перед ее носом.       Да, прямо сейчас у Миллс нет никаких подтверждений того, что Эмма говорит правду. И никто не смог бы обвинить Мэра в неверии. Любой взрослый, здравомыслящий человек поступил бы на ее месте так же — счел бы сумасшедшим того, кто утверждает, будто магия существует, а письма сами по себе, каким-то волшебным образом, перемещаются из Сторибрука в Бостон и обратно.       Но все поправимо. Эмма знала, как убедить твердолобую Миллс: нужно представить ей доказательства. Настолько неоспоримые, что все, что Реджине останется — это наконец-то поверить ей. И Свон даже знала, как это сделать.       Наспех поужинав (что означало разогреть в микроволновке остатки готовой лазаньи и проглотить ее, почти не пережевывая, запивая ледяным пивом прямо из горлышка и нервно расхаживая туда-сюда по кухне), она тщательно протерла столешницу, убеждаясь, что на бумаге, когда Эмма начнет писать письмо, не останется жирных или мокрых пятен, и наконец-то уселась на высокий барный стул, склонилась над чистым листом, и принялась аккуратно и медленно выводить буквы. В этот раз она хотела угодить Реджине... ну, или, по крайней мере, не так сильно ее раздражать. И Свон благоразумно решила, что начать стоит с аккуратного почерка и чистой бумаги. В этот раз — никаких летучих носорогов! Дорогая Реджина, я знаю, ты не веришь мне, но это ничего. Все и вправду выглядит запутанно. Как насчет сделки? Ты уже предложила мне свою: уроки правописания в обмен на то, чтобы я оставила тебя в покое. Но у меня есть предложение получше.       Я бы хотела доказать тебе, что не вру насчет книги, которая стала чем-то вроде нашего личного почтового ящика. Это не я подсовываю тебе письма, и твои тоже не краду. Прошу, дай мне эту возможность. Если ты все равно мне не поверишь, то обещаю, что никогда больше тебя не потревожу. Ну, а если мне все-таки удастся убедить тебя, что все это — чистая правда... Тогда мы вместе решим, что делать дальше. Идет?       Это будет легко, обещаю. Давай договоримся так... Мне кажется, книга перемещает наши письма практически мгновенно. Я поняла это, когда перетряхнула ее сразу после того, как «отправила» третье письмо. Оно попросту исчезло. И поэтому вот мое предложение: я не знаю, когда ты прочтешь это, но надеюсь, что пары суток тебе хватит. Сейчас третье ноября, вечер. Как насчет этого: ты отправишь мне ответ послезавтра, пятого числа — допустим, в двадцать три ноль-ноль? Думаю, Генри будет уже спать, так что у нас будет время, чтобы проверить мою теорию.       Не пиши ничего длинного, если не хочешь, обычной записки будет достаточно. Но самое важное условие — никуда не отходи от книги. А ровно через две минуты проверь... Я отправлю тебе ответ. И если ты найдешь его, — а я почти на сто процентов уверена, что ты найдешь, — то у нас обеих будет доказательства. У тебя — того, что я не вру, а у меня... ну, что я еще в своем уме. И что к доктору Вейлу в его «особое» отделение мне пока рановато.       Давай же, Реджина, не трусь. Жду письма в назначенный час.

До связи, Эмма

***

      Было бы сильным преуменьшением сказать, что Эмма нервничала. Она была на взводе. Ее потряхивало, и она никак не могла усидеть на месте, нарезая круги по комнате и нервно поглядывая на старые настенные часы.       Она подготовилась. Книга лежала на кровати, рядом — чистый лист бумаги, уже предусмотрительно сложенный пополам. Тут же расположились сразу три шариковых ручки, и даже простой карандаш — на случай, если по закону подлости все три откажутся писать.       Эмма грызла ногти и старалась не думать о том, что ее ждет. Она не знала, на какой результат рассчитывала: что ее теория подтвердится, или что все окажется игрой ее воображения. И что, черт возьми, все это будет значить.       Если она права, то ее представление о мире окажется мыльным пузырем, который лопнет, оставляя после себя... А что оставляя? Эмма не знала. Существование магии, волшебства, чего-то, что не поддается логике и научному объяснению, пугало и будоражило ее. И рождало массу вопросов, одним из которых был: почему, ради всего святого, магия, или что бы это ни было, связало Свон с этой женщиной — Реджиной Миллс? Почему это произошло, что особенного было в высокомерном, дерзком политике и в ней, простой охотнице за головами, сироте и бывшей уголовнице, что какая-то неведомая им доселе сила решила соединить их жизни таким причудливым способом?       Сотни вопросов крутились в голове Эммы, и это был лишь первый вариант развития событий, в котором она была права... А если она ошибалась?       Что, если ничего не получится, и письмо, которое Свон сунет в книгу, так и останется там лежать? Будет ли это означать, что она просто сошла с ума и все себе придумала?       Был и третий вариант, которого Эмма страшилась больше всего: что упрямая Реджина заартачится, упрется рогом, и откажется участвовать в этом маленьком эксперименте. Просто потому, что Эмма его придумала.       Такого сценария Свон опасалась с самого начала, и именно поэтому добавила в конце строчку, где попросила Реджину не трусить. Она надеялась, что это подтолкнет Миллс написать ответ, даже если она того не захочет. Просто, чтобы доказать Эмме, что она, грозный политик, никого и ничего не боится.       Время неумолимо близилось к одиннадцати. Наконец, когда стрелки на часах показали двадцать два пятьдесят девять, Эмма остановилась как вкопанная и, затаив дыхание, принялась отсчитывать секунды.       Десять...       Она обняла себя руками, до боли кусая нижнюю губу.       Девять...       Паника в груди разрасталась.       Восемь...       Сердце бешено колотилось.       Семь...       Зрачки Эммы расширились, она перестала моргать.       Шесть...       Все звуки исчезли. Тишина плотным облаком окутала комнату.       Пять...       Электричество в воздухе от ее напряжения казалось почти осязаемым.       Четыре...       Мир завращался, и Эмма вцепилась пальцами в спинку кресла позади нее.       Три...       Черные точки заплясали перед глазами.       Два...       Будь что будет, — пронеслось у нее в голове.       Один...       Эмма выдохнула, повернулась к книге, мгновение смотрела на нее, а затем шагнула к кровати.