Письма и их последствия

      — Погибла... что? Кто... — Эмма неверяще переводила взгляд с бабушки на внучку.       Она изо всех сил пыталась разобраться в происходящем, хотела возразить, объяснить этим странным женщинам, что Реджина никак, ну никак не могла быть мертвой последние полгода, ведь они общались, каждый день. Но, как ни старалась, Эмма не могла выдавить из себя связное предложение, и только растерянно моргала, хватая ртом воздух.       — В автомобильной аварии, — тихо сказала Рейчел. — Так глупо... Не надо было ей садиться за руль в такую погоду, — как ни крути, она была старше бабушки. А для Генри это какой удар! Конечно, они давно не общались, но все-таки она была его матерью. Он как раз вчера приехал, первый раз после похорон. Сказал, что разберет вещи, и хочет выставить особняк на продажу. Только кто его купит... — официантка, наконец, прервала поток своих размышлений, заметив реакцию новой знакомой.       — Ох, бедняжка, — сочувственно сказала Руби, разглядывая побелевшее лицо Свон, и, перегнувшись через стойку, накрыла руки Эммы своими. — Мэр Миллс была твоим другом?       — Была... Что? Нет, — Свон, наконец, отмерла, вырвала руки из ладоней женщины и потрясла головой. — Реджина мой друг, да. Была и остается. Да это же она пригласила меня на обед! Буквально на днях. А полчаса назад объясняла, как добраться до въезда в город.       Бабушка и внучка переглянулись.       — Деточка, — ласково начала Руби, — у тебя шок. Рейчел, может, стоит позвонить доктору Хопперу?       — Вот только не надо из меня сумасшедшую делать, — возмутилась Эмма. — Это вам тут обеим провериться надо. Бред какой-то...       И она подскочила, хватая куртку, и выбежала из закусочной, громко хлопнув дверью, напрочь позабыв про какао с пирогом.

***

      Эмма яростно вжимала педаль газа, рассекая по пустынным дорогам Сторибрука. Произошедшее в закусочной напоминало ей кошмарный сон. Ну, или сюжет из какого-нибудь психологического триллера.       И встреча с Реджиной была единственным способом как-то разобраться во всем, выбраться из этого вязкого болота сомнений, избавиться от чувства липкой тревоги и бесконтрольного страха, своими мерзкими щупальцами сжимающих горло Эммы.       Поэтому Свон прыгнула в «жучок» и помчалась на поиски Миффлин Стрит.       Долго ехать не пришлось. Очень скоро Эмма выехала на нужную улицу и тут же увидела дом под номером сто восемь. Белый особняк возвышался над остальными зданиями, и Свон, подъехав ближе, припарковалась у ворот.       Она выбралась из салона, взяла вино и цветы с заднего сиденья и медленно пошла к дому. Поднявшись на крыльцо, она сделала глубокий вдох и позвонила.       Ничего.       Нахмурившись, Эмма предприняла еще одну попытку, на этот раз с усилием вжимая кнопку звонка — а вдруг заедает?       Нет ответа.       «Сломался, может», — попробовала она найти еще одно оправдание и громко постучала.       Тишина.       Тогда Эмма положила на дверную ручку свободную ладонь и слегка надавила. К ее удивлению, дверь легко поддалась, открывшись с тихим скрипом, будто приглашая гостью войти.       — Р-реджина? — позвала Свон. — Есть тут кто-нибудь? — и она просунула внутрь голову, а затем, не дождавшись ответа, неуверенно шагнула в дом.       Особняк встретил ее мертвым холодом и звенящей тишиной. Внутри стоял полумрак, и было ощущение необъятной, вселенской пустоты.       Эмма поежилась, закрыла за собой дверь, а вино и цветы примостила поверх какой-то коробки у входа.       — Реджина? — снова попыталась она и услышала, как ее собственный голос эхом отражается от стен.       Эмма прошла вперед и огляделась, замечая, что дом и вправду выглядит нежилым. Мебель была покрыта толстым слоем пыли, окна наглухо зашторены, — оттого внутри и стоял полумрак, — и все вещи лежали на своих местах. Ни тебе небрежно брошенной кофты, ни книги с закладкой на диване в гостиной, ни забытой чашки с остывшим чаем. Эмма также не заметила ни единой игрушки, компьютерной приставки или комикса. А ведь здесь жил ребенок!       — Что за чертовщина, — прошептала она, чувствуя себя героиней дешевого ужастика. — Что вообще происходит...       Медленно Эмма поднялась на второй этаж, вздрагивая каждый раз, как скрипели ступеньки. Толкнула первую дверь, и оказалась в чьей-то бывшей спальне. Бывшей потому, что сейчас обстановка в комнате буквально кричала о том, что в ней никто не живет.       Королевских размеров кровать была аккуратно заправлена — ни единой складочки, — окна так же зашторены. Пыль покрывала подоконник, на котором стояло, по всей видимости, давным-давно погибшее домашнее растение, и спинку кровати. Зато на стеллаже, который оказался абсолютно пустым, не было ни пылинки. На прикроватной тумбочке же пыль присутствовала, но были там и чистые промежутки — следы, такие четкие, что Эмма сразу поняла: недавно здесь стояли фотографии в рамках, но кто-то их убрал. Как и книги со стеллажа, и, наверное, прочие вещи, которые делали эту комнату живой.       Эмма подошла к шкафу, у которого стояло несколько коробок, таких же, как внизу, и помедлила. Ей не хотелось вторгаться в чужую личную жизнь, но, Боже мой, она была обязана разобраться в том, что все это значило.       Эмма открыла первую коробку и достала фотографию без рамки, лежавшую сверху.       Молодая женщина со смоляными волосами прижимает к себе маленького мальчика в пальто и полосатом шарфе. Оба улыбаются, смотря в камеру, их глаза светятся, а во взгляде женщины столько любви и неприкрытой нежности, что у Эммы сжимается сердце.       Но это — не единственная причина, по которой оно сжимается и так сильно стучит.       «Это она, — понимает Эмма, не в силах оторваться от фотокарточки. — Это Реджина».

***

      Она — самая красивая женщина из всех, что Эмма когда-то встречала. Это первое, что осознает Свон. Она не может поверить, что эта богиня с фотографии — та самая Реджина Миллс, ее Реджина.       А Эмма Свон — самый везучий человек из всех, что когда-либо жили на этой планете.       Это вторая вещь, которую она понимает.       Третье же осознание обрушивается на нее, когда Эмма смотрит на оборотную сторону фотографии и видит выведенную на ней дату: «3 февраля 1984».       Этот почерк она знает, знает слишком хорошо, чтобы понимать наверняка: надпись сделана Реджиной.       Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый год.       «Нет, — бьется у нее в голове мысль, — этого не может быть».       Или все-таки может?       Ведь Эмма узнала фотографию, — тот день, когда она была сделана.       Реджина была так счастлива: Генри снова тянулся к ней, и они провели все утро, лепя огромного снеговика на заднем дворе, а потом, замерзшие, но совершенно счастливые, согревались горячим какао У Бабушки.       Правда, — вот незадача, — во всем доме не нашлось ни одной морковки, чтобы сделать снеговику нос, — накануне вечером Реджина приготовила рагу. И тогда находчивый Генри притащил из кухни банан.       Мать и сын окрестили свое творение «Мистер Банановый Нос», а Генри сочинил целую историю о том, как отважный снеговик совершил рискованное путешествие с тропического острова, где ему приходилось жить в морозильнике, до берегов Америки.       Эмма хорошо помнит эту историю, и вот сейчас с фотографии ей улыбаются двое абсолютно счастливых людей, а на заднем плане расположился огромный снеговик с бананом вместо носа.       — Это Реджина, — шепчет она, чувствуя, как слезы жгут глаза, — это Реджина.       — Угадали, — вдруг раздается серьезный мужской голос у нее за спиной, и Эмма, вздрогнув, оборачивается. Высокий темноволосый мужчина в простых джинсах, свитере и с перевязанным у горла старым шарфом в серо-красную полоску — тем самым, что у мальчишки на фотографии, только изрядно потрепанным — стоит на пороге, сложив руки на груди, и смотрит на нее хмурым взглядом: — А теперь, поскольку с этим мы разобрались, — продолжает он, — позвольте спросить, кто вы такая, и что вы делаете в моем доме.