Письма и их последствия

      — Я... — она пыталась сообразить, что сделать, что сказать, но между мозгом и ее языком, похоже, был нарушен контакт, потому что, после секундной запинки, она выпалила: — Я — Эмма Свон.       — Неужели? — мужчина вздернул правую бровь, смерив незваную гостью презрительным взглядом. — Насколько мне помнится, Эмма Свон была всего на несколько лет младше моей матери. Либо у вас где-то припрятан ваш же собственный портрет, который вынужден стареть вместо вас, либо вы нагло мне врете.       «Говорит совсем как Реджина, — пронеслось в голове у Свон. — Боже, неужели это и в самом деле Генри?»       — Я ее дочь, — сказала Эмма первое, что пришло в голову, — Эмма Свон-младшая.       Лицо мужчины скривилось.       — Вот как, — он помедлил, — и что вам здесь надо?       — Я просто... ищу кое-какие ответы. Хотела встретиться с вашей матерью. Вы же Генри? Генри Миллс?       Мужчина кивнул:       — Не хочу вас расстраивать, но вы впустую потратили свое время. Моя мать скончалась шесть с лишним месяцев тому назад.       — Да, я... слышала, — тихо ответила Эмма. — Соболезную.       — Спасибо. А теперь, может быть, вы уйдете наконец, и дадите мне возможность закончить собирать вещи? — он выразительно кивнул на коробки.       — Да, простите. Я... Знаете, мне о многом хотелось вас спросить. Пожалуйста?       Генри снова нахмурился:       — Спросить о чем?       — Ну, — замялась Эмма, — даже не знаю. О них? О Реджине и... моей матери?       — Так отчего вы сами у своей не спросите?       — Она тоже... того. Ну, больше не с нами, — Свон изо всех сил старалась не поморщиться от такого наглого вранья.       — В таком случае, примите и вы мои соболезнования. Но вынужден в очередной раз вас огорчить: мне почти ничего не известно. За исключением того, что ваша мать была очень дорога моей маме. Они долгое время переписывались, а потом решились встретиться. Мама была так счастлива, она все носилась по особняку, стараясь, чтобы он был идеальным к приезду Эммы...       Взгляд Генри стал затуманенным, нечитаемым, далеким, и Свон поняла, что он сейчас не здесь. Сейчас он — снова маленький девятилетний мальчик, который хвостиком следует за мамой по дому, наблюдая, как та поправляет подушки на диване в гостиной, достает с дальней полки праздничные салфетки, так и этак переставляет вазу с цветами, пытаясь понять, какой из вариантов лучше смотрится. А потом, оглядев себя в зеркало, хмурится и убегает наверх, и снова возвращается через пятнадцать минут — в новом наряде, немного взволнованная, снова осматривает себя в зеркало, смахивает несуществующие соринки с платья и смущенно улыбается сыну, который заявляет, что она — самая красивая. Настоящая Королева.       Но время идет, а Эмма все никак не появляется. Лазанья остывает, нарезанный хлеб постепенно черствеет, а из маминого лица уходят краски. Поначалу она улыбается ему, храбрится, говорит: «Она всегда была немного бестолковой, — и в глазах у нее плещется нежность, как всегда бывает при упоминании Эммы, — наверняка опять потерялась, и плутает сейчас по городу». Но Генри так просто не проведешь: он-то видит, что мамино спокойствие — напускное, и что она по-настоящему переживает, и то и дело поднимается к себе в спальню, будто что-то там проверяет. А еще он видит, как мама судорожно сжимает и мнет в руках салфетку, которая очень скоро теряет весь свой праздничный вид.       Проходит час, другой, за окном темнеет, и Генри понимает, что вышли все сроки, и что Эмма не приедет. Понимает это и мама, которая уже давным-давно разрешила сыну съесть свою порцию разогретой лазаньи и яблочный турновер на десерт. А потом она смотрит на Генри слегка расфокусированным взглядом; глаза ее покрасневшие, но она не плачет. Просто встает, распрямляет плечи, вскидывает подбородок и говорит, что сыну пора спать. И поднимается с ним наверх, и читает ему на ночь, а Генри изо всех сил борется со сном, потому что чувствует, что сейчас маме лучше не оставаться одной. Но он все-таки засыпает, сморенный ее мелодичным голосом с хрипотцой и теплотой ее объятий.       А потом, вдруг проснувшись среди ночи, он тихо шлепает босыми ногами по коридору и останавливается у маминой спальни, прислушиваясь. Из-под щели между дверью и полом льется свет, и Генри понимает, что мама не спит, а потом до него доносятся тихие всхлипы, и сердце у мальчика сжимается.       На следующее утро он находит маму на кухне: на лице нет и тени улыбки, на ногах вместо тапочек-собачек черные туфли на высоком каблуке, и сама она одета строго, по-деловому. Черная юбка-карандаш, узкая до невозможности, черные чулки, черный пиджак и алая шелковая блузка. Генри смотрит на нее, и на мгновение ему снова кажется, что перед ним — Злая Королева со страниц Книги Сказок.       Когда взрослый Генри закончил рассказ, Эмма готова была разрыдаться. У нее сердце разрывалось, когда она представляла Реджину такой. И ведь это происходит прямо сейчас! В эту самую минуту она, Эмма, предает ее, так и не появляясь к обеду. Но ведь это не так, — вот она, стоит в спальне Реджины, а внизу есть и вино, и розы, вот только слишком поздно, она опоздала... опоздала на двадцать восемь лет.       Откашлявшись, Свон посмотрела на мужчину:       — Мне жаль. Это... правда, мне очень жаль.       — Ну вы-то ни в чем не виноваты, — возразил Генри. — Кстати, а как вы узнали обо всем? Ведь вы, похоже, появились на свет уже после всей этой истории?       Эмма пожала плечами:       — Я нашла письма, — соврала она в очередной раз за этот разговор.       — Вот как. А я, признаться, их в глаза не видел. Интересно, куда мама их дела... — он помолчал. — Знаете, после того памятного дня все снова изменилось. Она... Наши отношения... Не знаю, как объяснить это, но мы снова отдалились друг от друга. И я даже не знаю, чья была это вина — моя или ее. Просто все стало по-другому. Будто бы между нами выросла стена, и как мы ни пытались ее разрушить, как не старались докричаться друг до друга, ничего у нас не выходило, — он вздохнул. — Простите, что вывалил все это на вас. Воспоминания... — он болезненно улыбнулся.       — Это ничего, — кивнула Эмма, — я понимаю. А знаете, — добавила она, — ваша мама вас очень любила. Просто я читала письма, и... Это чувствуется в каждом слове, когда она говорит о вас. Вы для нее были целым миром.       Генри закашлялся, опустил голову, явно стараясь спрятать слезы, но когда вновь встретился со Свон взглядом, она видела, что глаза его мокрые.       — Спасибо, — прошептал он. — Я всегда винил вашу мать, думая, что это она — причина того, что наши с мамой отношения пошли наперекосяк. Но сейчас понимаю, что она не при чем. Эмма, конечно, разбила маме сердце, когда попросту не пришла и исчезла, разрывая все связи, но в остальном ее вины не было.       — А вы не думали, может, что-то произошло? Может, с ней что-то случилось?       — Моя мама определенно так и думала, — согласился Генри. — После того вечера она на уши всех поставила, использовала все свои связи, чтобы только отыскать Эмму Свон, девушку двадцати восьми лет из Бостона. Но так ничего и не обнаружила. Ни словечка. И потом, вы — живое доказательство того, что Эмма была вполне жива и дееспособна, — резонно заметил он. — Так что, при желании, вполне могла дать о себе знать. Видимо, просто не хотела       На это Свон было нечего возразить, она кивнула, и на несколько мгновений между ними повисла тишина.       — А как... — Эмма замялась, не зная, как спросить, — как она погибла?       — Авария, — просто сказал Генри. — Было двадцать третье октября, погода ближе к вечеру испортилась, сильно похолодало, лил дождь, и местами дорогу подморозило. Мама возвращалась на машине из мэрии, вот только куда она ехала, я так и не понял. Ее нашли уже утром в нескольких шагах от городской черты, автомобиль перевернулся, — вероятно, занесло, и она потеряла управление...       Он замолчал, и Эмма знала, что он плачет. Сама же она могла думать только об одном.       «Двадцать третье октября... Она погибла в мой день рождения. В тот день, когда пришло первое письмо...»