Сломленный

— Гнев это просто боль под другим названием, — сказала она. — И её я тоже знаю очень хорошо. И иногда… боль прячется слишком глубоко. Боль движет тобой, верно? Пол Кемп «Старая Республика: Обманутые»

***

Ощущая горечь собственной беспомощности, Кейнан пытался вспомнить что-то хорошее, что-то, что его приободрило бы. Но отвлечься не получалось. Он не мог избавиться от последней картины, которую видели его глаза — алый меч инквизитора. Боль была чудовищной, как и запах собственной горелой плоти. «Хватит жалеть себя. Подымайся. Ты совсем расклеился. Надо поговорить с Эзрой. Ты нужен ему». «Думаешь, все еще нужен?» Голос сомнений звучал вкрадчивыми интонациями Главного инквизитора. «И чему ты теперь сможешь его научить? Блуждать во тьме? Магистр Оби-Ван ему теперь нужен больше. Или генерал Скайуокер. Ты даже не рыцарь-джедай. Зачем ты ему слепой?» Чужой смех будто гладил кожу, заставляя волоски на затылке подниматься дыбом. Кейнан сжал зубы и встал с койки. Голова кружилась, темнота вокруг мешала ориентироваться в пространстве. Она будто клубилась всполохами красных пятен и смеялась над беспомощностью джедая. Он повел ссутуленными плечами, прогоняя видения перед мысленным взором, и постарался успокоиться. «Если бы не Энакин, мы бы не выбрались. Я должен подняться, Эзре нужен наставник, способный держать световой меч, а Гере… ей нужен боец». Рядом с Энакином и Оби-Ваном Кейнан ощущал практически забытую тоску по Ордену и временам Республики еще острее. Тогда все было так ясно и понятно. Враги и друзья. Но также рядом с ними он ощущал колоссальную разницу в мастерстве. Кейнан выдохнул, тяжесть в груди он чувствовал каждый раз, когда вспоминал своего мастера. Мастер Биллаба вначале учила его, когда выдавались спокойные дни, но потом бросила это дело, ибо им приходилось все время убегать и прятаться, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Империя уничтожила всех, кого он знал, и практически до неузнаваемости изменила его самого. Они с мастером Биллабой были на разведке без клонов, и это спасло их от приказа 66, но не спасло от новой реальности. Полный надежд юный падаван великого ордена джедаев сполна познал, что такое скитаться, прятаться, словно преступник, по самым темным и грязным местам, чтобы выжить. Многие граждане считали их виновными в развязывании войны клонов, покушении на Палпатина, государственной измене. Рупора правды в Сенате замолкли очень быстро. Депа Биллаба защищала его жизнь, но годы в бегах измотали их обоих. И, в конечном счете, инквизиторы поймали их. Они загнали их в ловушку и дождались того, кто завершит дело. Дарт Вейдер убил ее у Кейнана на глазах. И он ничего не смог сделать. Безжалостный и несокрушимый ситх просто отшвырнул его, как мусор с дороги, и скрестил меч с мастером Биллабой. Кейнану показалось в тот миг, что не было никого, кто мог преградить ситху путь. Разве что кто-то из старых мастеров, магистр Йода, может быть. Магистр Винду? Или Оби-Ван Кеноби. Но они все были мертвы. Кейнан помнил, как у него едва не подкосились ноги, когда он увидел магистра Кеноби в камере рядом с Вейдером. В тот миг, когда Оби-Ван опустился на колени, Кейнану казалось, что последние искры надежды и свободы угасли. Но время показало, что он ошибся. Оби-Ван сумел бежать, спасти его и своего падавана. Энакин Скайуокер сумел в одиночку дать отпор трем инквизиторам. Он был так силен. Если бы тогда в бою с Вейдером он был с ними, возможно, мастер Биллаба была бы еще жива. Кейнан проглотил горечь осознания. «Он будет лучшим наставником для Эзры». После боя Кейнан забылся тяжелым сном, а сегодня в своей другой жизни не знал, где снятый Герой свитер. Она помогала ему, довела до каюты, залечила внешние ожоги. «Где-то на полке расческа. А еще обувь. Рядом с койкой, наверное». Кейнан осторожно опустился на колени и стал ощупывать пол рядом с койкой. Он был так поглощен своими мыслями, что не услышал, как отъехала дверь. Гера тревожилась за него, последствия боя были ужасны для их маленького отряда. Они едва не потеряли Эзру, Оби-Ван был ранен, а Кейнан… ослеп. Смотря на то, как мужчина беспомощно шарит руками, пытаясь найти что-то на полу, она сморгнула подступившую влагу с глаз. Он был для нее опорой, Гера всегда знала, что может положиться на него. Кончики пальцев Кейнана дрожали, волосы падали на лицо, не давая увидеть выражение. — Гера? — наконец очнулся Кейнан и поднялся. — Я хочу… «Помочь» не прозвучало в комнате. Гера вошла и взяла со стула изрядно поношенный свитер, оглядывая вчерашнюю засохшую кровь, она не могла поднять взгляд и посмотреть в лицо напротив, зная, что не увидит больше ответного взгляда. Бессмысленно было спрашивать: «Ты в порядке?», поэтому Гера постаралась, чтобы голос ее звучал как можно спокойнее. — К обсуждению следующей миссии присоединишься? — Нет, — ответил Кейнан. — Сегодня давайте без меня. Он говорил буднично и подчеркнуто спокойно. А Гера силилась сказать хоть что-то, но к горлу подкатывал ком. Как руководитель группы, Гера чувствовала ответственность за каждого, но Кейнан… она всегда думала, что его мастерства будет достаточно для их уровня. Куда же эта война завела их, в какую тьму, если его умений не хватило? И вот он стоит перед ней, отрешенный, абсолютно закрытый, и делает вид, что все в порядке. — Кейнан, — она взяла с полки расческу и потянулась к его волосам, — ты нужен нам. Он вздрогнул с непривычки, ощущая, как кто-то другой расчесывает его волосы, но возражать не стал. Теперь со стороны было виднее, как ему выглядеть опрятным. Гера едва слышно выдохнула, густые волосы мягко струились сквозь пальцы. Распущенные, они касались плеч. Так он казался моложе и уязвимее. Она помнила, как любила наматывать их на палец, когда они лежали в постели. Казалось, это было вечность назад. Кейнан никогда еще не выглядел настолько опустошенным. И Гере хотелось напомнить ему о том, что он не один. Когда Кейнан только пришел в их отряд, он был куда более закрытым, нежели сейчас. Он улыбался и шутил, помогал ей и не пасовал перед трудностями, но ничего о себе не рассказывал, не делился переживаниями, не говорил о личном. Понадобилось время, чтобы он смог ей довериться. Но с джедаями он был другим. Будто их общность с Кейнаном была в крови. Возможно, так и было. Они были связаны Силой, тем, чего она не чувствовала. Джедаи помогали команде Призрака, но отчасти они были сами по себе. Подчинялись своим внутренним правилам. Гера расчесывала его волосы, позволяя ему и себе привыкнуть к этому новому виду близости для них. Они были соратниками, друзьями, любовниками. Он позволял ей управлять ситуацией на корабле, она доверяла его чутью и боевым навыкам. Раньше Кейнан не вел себя, как джедай, он даже не носил меч в открытую, но после того, как он стал учить Эзру, что-то неуловимо поменялось. Будто возвращаясь на прежний путь, он снова тренировался с мечом, медитировал, и все в нем говорило Гере, что мужчина перед ней — джедай, и он помнит свои обеты и кодекс. А с недавних пор Кейнан стал избегать близости с ней, это причиняло боль обоим, хотя Гера и звала его по-прежнему ласково «дорогой». Уголки губ Кейнана едва заметно опустились, будто он ощутил ее печаль. Кейнан посвятил себя миссии и обучению Эзры. И она приняла эту незримую для других перемену. Он поддерживал ее, готов был умереть, защищая команду Призрака, но между ними истончилась и будто угасла искра чувственности, раньше жившая в его взгляде, в том, как он смотрел на нее. Она тосковала по этому, но Кейнан после стольких лет скитаний вспомнил, кем он являлся. И Гера не могла требовать от него забыть это вновь. Все в галактике знали про обет безбрачия джедаев. Он нарушал его раньше, но в какой-то момент это стало его тяготить. И он разжал руки, отпустив любимую женщину. Доверившись Силе. Возможно, если бы рядом не было Оби-Вана, Энакина, Эзры, и Кейнан был один, он бы смирился и жил вольной жизнью контрабандиста, забыв привычки, Орден и кодекс. Но теперь он просто этого не мог. Но, даже если он являлся джедаем, Кейнан оставался человеком, а человеку больно и тяжело принять подобное увечье. Гера не собрала бы настолько успешную команду, если бы не умела понимать эмоциональное состояние ее членов. Они были ее семьей. — Если тебе что-то понадобится, скажи мне. Внешние ожоги я залечила еще вчера, но если еще болит, могу дать обезболивающее. — Ничего не надо, спасибо, Гера. Прямая спина, развернутые плечи, он не сутулился и казался сильным. А ей хотелось обнять его со спины. Позволить ему почувствовать, что он не один переживает, и ему не одному больно. Гера собрала каштановые волосы в привычный хвост и перетянула шнурком. — Мне прислать к тебе Эзру? Кейнан покачал головой. «Если бы ты знала, сколько усилий я трачу на то, чтобы сохранять видимость спокойствия, ты бы не стала мучить меня навязчивым стремлением показать, что я все еще равный член команды». — Мне нужно помедитировать. И она отступила. Оставив его в темноте, наедине со своими мыслями и отчаяньем. — Я постираю свитер, — Гера обернулась у выхода. — Позже принесу. Кейнан сел на колени в позу для медитации. Она посмотрела на бледную обнаженную спину. Он выставил между ними стену, и Гера опасалась, что со временем эта стена станет крепче. Но она не хотела давить на него. А как подступиться, не знала. Когда дверь закрылась за Герой, Кейнан действительно попытался помедитировать. Не получилось. Мысли мешали элементарному контролю дыхания, он был в смятении и понимал это. «Прав был инквизитор! Я слаб». Бессилие накатило волной страха, узлом, скрутившим пустой желудок. Резко поднявшись с пола, Кейнан замер. Он помнил это небольшое пространство своей каюты, но теперь все было по-другому. «Допустим, я смогу научиться ходить по кораблю без посторонней помощи и делать все, что привык без зрения, но как я смогу есть общий хлеб, зная, что не смогу больше прикрыть их в бою…» Закрыв лицо руками, Кейнан ощутил, как кололась щетина. Сначала, похоже, ему придется научиться бриться. Снова. Он заставил себя вновь опуститься на пол. Его внутренний взор был затуманен, но он готов был пытаться. Терпение и дисциплина — он учил этому Эзру. Пришло время вспомнить свои уроки.

***

Следующую неделю Кейнан выходил из своей каюты в основном ночью. Он ощущал себя ребенком, который натыкается на вещи, теряет их и не может найти. Набедренную портупею Кейнан почти не снимал и раньше, что оказалось хорошо. Теперь он не был уверен, что разберется в кожаных ремешках. И, хотя это были старые гартеры, руки, будто не слушались, как прежде. Брился Кейнан опасным лезвием, давняя привычка, оставшаяся со времен бытности обитания с мастером Биллабой в безлюдных местах, где нет электричества и других благ цивилизации. И теперь порезы на лице появлялись каждый день. Но Кейнан упрямо не хотел никого просить о помощи. Вместо этого он сутками медитировал, ища внутренний баланс, который вновь позволит ему пользоваться Силой так же уверенно, как прежде. Раздражение плескалось на поверхности, щедро приправленное сарказмом. Он был переполнен эмоциями, и терпение дало течь. Кейнан теперь даже мылся дольше, хотя технически ни в ванной комнате, ни в нем ничего не изменилось. Другие не ворчали на него, деликатно не обращая внимания на общее сбившееся привычное расписание. Они подстраивались, и это Кейнана угнетало. Он ощущал себя обузой. «Еще бы ссать научиться, не промахиваясь». Застегивая ширинку, Кейнан на ощупь нашел раковину. «Пора смириться со случившимся. Нужно обрести равновесие». Он не видел себя в зеркале, но представлял, как выглядит со стороны его взгляд. «И надо найти что-то на глаза, надоело, как они замолкают в моем присутствии». Кейнан умылся и, вздохнув, вновь постарался вернуть лицу спокойное выражение. Это было обманом, но хотя бы давало ему время и необходимое личное пространство. К разговорам он не был готов. Из-за этого от совместных ужинов с друзьями Кейнан отказался. Он брал свою порцию и уходил в каюту. Благо, уже помнил дорогу и количество шагов. Гера провожала его внимательным взглядом, он отдалился от них. От нее. Даже спать стал на полу их каюты. Будто верхняя койка недостаточно их разделила. Она понимала, что ему нужно время, чтобы прийти в себя, но лучше не становилось. Напротив, Кейнан и раньше не страдал лишним весом, теперь же он основательно осунулся. Порезы на его лице часто кровоточили. И взгляд. Он теперь словно смотрел сквозь Геру, сквозь всех, и это причиняло ей боль.

***

Зеб пришел утром, зевая и потирая затылок. — Я это… давай побрею, а то еще пара порезов и другие повстанцы будут считать, что мы пытаем джедая. Это должно было быть шуткой, во всяком случае, Зеб старался. Кейнан это понимал, как и то, что ему не смешно, а притворятся нет сил. — Все так плохо? — Ну, могло быть и хуже, но… карабаст! Давай я просто сделаю это! — Все нормально, Зеб. Лучше я сам, быстрее научусь. Зеб помялся у двери еще какое-то время. Он хотел помочь другу и не знал как. — Ты придешь на совет? — Нет, давайте без меня. — Я… это… если что, скажи. Кейнан кивнул. Его закрытые веки и переносицу пересекала черная полоса — остался шрам. Он сидел на полу в позе для медитации, и Зеб готов был спорить, что джедай так просидел всю ночь. После этого разговора Кейнан бросил попытки бриться и решил отрастить бороду. Он принял свое новое положение, хотя это далось ему с трудом. «К ситхам иллюзии. Я уже не буду прежним. Никогда».

***

Энакин замер у порога каюты. Оби-Ван отирал полотенцем влажные волосы после душа. Он был только в штанах, еще не успел одеться. — Я… зайду позже, учитель. — Это и твоя каюта тоже, — небрежно отозвался Оби-Ван, глянув на него через плечо. После инцидента с инквизиторами и спасения Эзры они наспех подлатали Призрак и покинули систему. Все это время Энакин ухаживал за раненым Оби-Ваном, но спал при этом в грузовом отсеке. Изредка заходя в каюту, чтобы сообщить о текущем положении дел. А когда Оби-Ван поправился, стал заходить еще реже. Оби-Ван окинул его взглядом, небритый, в потрепанной одежде, которую нечем было заменить, Энакин выглядел напряженным и уставшим. Обдумывая разговор, Оби-Ван постарался обрести необходимое равновесие. Одевшись, он кивнул на единственный стул. — Садись, нам надо поговорить. У Энакина невольно окаменели плечи, сам того не замечая, он сжал зубы, словно в попытке вынести боль. Он сел на предложенный стул, прямой, с деревянной спиной, стиснув металлические пальцы в кулак. Им следовало поговорить, Энакин это знал. Пока мастер выздоравливал, он десятки раз прокручивал этот тяжелый разговор в голове. На Призраке не было бакта-камеры, так что процесс занял какое-то время. Энакин успел починить дефлекторы, откалибровать гипердвигатель и установить новые недавно купленные сенсоры. Кроме этого он учил Эзру, так как Кейнан ослеп, и ему самому требовалась помощь и время для восстановления. А по вечерам просматривал с Герой системы для поиска планеты подходящей для базы. Когда все расходились спать, Энакин садился в их небольшой кухне и сидел до утра за чашкой остывшего кофе. Он думал об Оби-Ване. Его учитель так верил в него, что Энакин сам поверил, что сможет забыть, кем был недавно. Но забыть, как целовал эту светлую кожу, удерживая под собой Оби-Вана, обнимая его, жадно требуя взаимности, отклика, больной разрушительной страстью и жаждой обладания, Энакин не мог. Это был он. Тот, кто брал его силой. Насиловал не раз и не два. Это все еще был он — Энакин Скайуокер. Глупо списывать все на Темную Сторону. Эти желания жили в нем, они не родились из ненависти, они принадлежали молодому падавану. И Дарт Вейдер просто дал ему шанс исполнить их. Словно маска, ставшая альтер-эго. Энакин стоял тогда на мостике имперского фрегата посреди разрубленных еще не остывших трупов и не знал, что делать. Бессилие сковало лучше оков. Но учитель вернулся за ним. Очень часто в последнее время Энакин думал о том, что случилось бы тогда на Мустафаре, если бы Оби-Ван не покинул его. — Ненавижу! — он кричал это, едва не воя от сумасшедшей боли, безумной, терзающей каждую клетку тела. Но тот мальчик с Татуина плакал в нем еще сильнее. «Вернись, прошу тебя, не бросай меня! Не отказывайся от меня, умоляю тебя! Оглянись, Оби-Ван!» Но учитель ушел, не обернувшись, не желая смотреть, как умирает его ученик. И в этот миг для Энакина будто закатилось солнце. Он понял, что безвозвратно и окончательно один. Падме не приняла его решения, Оби-Ван отказался от него. Значит, Энакину Скайуокеру больше незачем жить. Больше нет людей, которым он нужен. Оби-Ван сел на кровать и посмотрел в бледное, практически белое лицо. Он чувствовал напряжение, исходившее от Энакина, его смятение, отвращение и ненависть. К себе. Глаза Энакина смотрели в одну точку, он сжал зубы так сильно, что ходили желваки на скулах. Пальцы сломанной руки сгибались не до конца, он чинил ее в перерывах, но с одной рукой это было тяжело, а помощи Энакин не просил. И сейчас безымянный палец мелко подрагивал, где-то замыкал котроллер сустава. Они все не могли найти для нее запчасти, минуя крупные рынки, убегая от имперцев. Взгляд Оби-Вана скользнул по осунувшемуся лицу. Их разделяла громадная стылая пропасть пережитых кошмаров. Нужно было объясниться. — То, что случилось на Мустафаре и на Вджуне, должно остаться между нами, Энакин. — Да, учитель. Ровный тон не выдавал эмоций, и волнение Энакина Оби-Ван ощущал только благодаря Силе. «Он зовет меня снова… учитель». — Сопротивлению нужен лидер, опытный и сильный, способный сплотить людей. Ты можешь помочь им выжить. — Вы хотите, чтобы этим лидером стал я. Но я не подхожу для этого, мастер, — тон не изменился, они как будто обсуждали обычную миссию в Храме. — Я убил сотни джедаев и тысячи людей. Такой человек, как я, не может… «Жить,» — услышал Кеноби, почувствовав то, что заставило его, наконец, начать этот разговор. После того, как они вернули Эзру, Энакин замкнулся. Он заглянул в глаза собственной тьме, пока спасал Бриджера. И она напомнила ему, кем он был. После этого что-то в нем неуловимо поменялось. Энакин будто спешил закончить все дела и отстранялся от команды. И это не было побегом, скорее бессознательной попыткой разорвать новые хрупкие связи. Не для того, чтобы сбежать. В нем гасло желание жить. Медленно, скупо, будто догорал тлеющий огонь. — Ты не можешь. — Пока я жив — жив он. Оби-Ван посмотрел в застывший взгляд и накрыл своей ладонью сломанную руку, скрывая дрожь плохо подчиняющихся пальцев. Энакин вздрогнул и едва не отдернул ее. Оби-Ван удержал его осознанный взгляд, не позволяя погрузиться во мрак отчаяния. — Дарт Вейдер был порождением Темной Стороны, учеником Дарта Сидиуса. Ты — Энакин Скайуокер. — Это сделал я. Оби-Ван. Это был я. Тогда в бакта-камере, когда ты не мог подняться с пола, потому что я насиловал тебя, как животное. Это был я. Я душил тебя, избивал и требовал подчинения. Я брал тебя, когда хотел, заставлял делать вещи, от которых ты… ты почти умер тогда. Ты же помнишь это, не так ли. Как я могу это забыть? Как я могу жить, зная, на что способен… Энакин шептал это тяжело, задыхаясь, словно забыв, что может говорить нормально. Он выдавливал слова из себя, как яд из раны, вместе с болью терзавшей его. — Ты можешь помочь сопротивлению, Оби-Ван. Ты опытный генерал и магистр Ордена джедаев. — Я должен покинуть их. Мне нужно вернуться к своей миссии. Впервые за время их беседы Энакин проявил нечто кроме болезненного отчуждения. — Что? — его искреннее удивление смешалось с нежеланием отпускать Оби-Вана, куда бы то ни было. — Но ты едва оправился, и инквизиторы ищут нас. Один ты… — Я должен защитить твоего сына, — Оби-Ван предвидел его аргументы и знал, что его доводы сильнее. — Он в опасности? — теперь в голос Энакина проник страх и гнев. — Любой чувствительный к Силе ребенок в опасности в наше время. Ты знаешь это. Энакин, ты нужен им. Он не мог сказать «ты нужен мне». Не после всего, что случилось между ними. И Энакин это понял. — Это то, чего вы хотите от меня, учитель? — холод интонаций скрывал тщательно подавляемую боль. Оби-Ван вздохнул и прислушался к Силе, Энакин ощущался сжатой до предела пружиной. Он больше не пытался просить прощения, прошла первая эйфория от выздоравливающего тела, и накатила настоящая отдача. Словно штормовой вал цунами она снесла водораздел самозащиты, позволяющий Энакину отстраняться от происходящего и считать себя другим человеком. Осознание разбило его на куски, и Оби-Ван ощущал его измученную потребность стать цельным. Найти истинного себя, того, кто был способен принять желания Вейдера. Но эти желания пугали Энакина настолько, что он предпочел отказаться существовать. И неосознанно стал идти к своей цели. — Не стой столбом! — это кричал ему Зеб, прикрывая в бою с имперцами, когда Энакин застыл, опустив меч у трапа Призрака, словно подставляясь под выстрелы. Брони на нем не было, только изрядно поношенная рубашка, и любой выстрел мог убить его. Зеб фактически втащил его внутрь. Он вернулся в одно время с Сабин, в тот безумный день, только Призрака не оказалось. И они ждали возвращения команды, отстреливаясь от штурмовиков, узнавших в них разыскиваемых преступников. Когда Эзра с Оби-Ваном были уже на борту, Призрак вернулся за Зебом и Сабин, и, пока те бежали к кораблю, Энакин прикрывал их. Сабин не могла стрелять, ее руки были заняты каким-то серебристым пушистым предметом. Позже выяснилось, что это эвок. Имперцы после нападения на фрегат и гибели инквизиторов выслали подкрепление из ближайшей базы, и порт наводнили штурмовики. Зеб не обратил внимания на внезапно застывшего джедая. Он ругался, отстреливался, тащил ящик Сабин с запчастями и по пути пихнул Энакина с трапа внутрь. Но Оби-Ван это почувствовал — отчаяние, заполняющее сознание Энакина, словно тяжелая застоявшаяся вода, оно затопило его рассудок, и он отключился от происходящего вокруг. Это списали на общее физическое состояние и перенапряжение. Но такие вещи стали повторяться с ним чаще. Энакин выпадал из боя, застывая как вкопанный, с остекленевшим взглядом. И теперь, говоря с ним, Оби-Ван понял, что знает правду. — Не только, — Оби-Ван поднялся, взял ящик с инструментами с полки. — Не надо, я сам, — Энакин отдернул руку. — Ответьте на мой вопрос. — Твое желание… Энакин вздрогнул так ощутимо, будто Оби-Ван ударил его. Но им надо было вскрыть эту рану, чтобы остановить воспаление, и Оби-Ван продолжил. — …близости со мной было искажено Темной Стороной. — Достаточно, — Энакин резко поднялся. — Я знаю, бессмысленно просить прощения за все те унижения и боль, что причинил. Темная Сторона не оправдывает меня. Я знал, что совершаю. Это все еще был я! И я заблуждался, считая, что это не так. — Энакин! — Оби-Ван ощутил, что теряет нить их беседы, и, если Энакин сейчас уйдет, это погубит его будущее. — Послушай меня, Энакин. Сядь и послушай меня, — что-то прозвучало в его вкрадчивом голосе, нечто, что заставило Энакина молча опуститься на стул. — Когда я был падаваном, мой учитель… — Оби-Ван прикрыл глаза, ощущая, что мучительно краснеет. — Мой учитель вызывал во мне подобные чувства. Многие в юношеские годы проходили эти неловкие моменты. Наш строгий Кодекс и изолированность Ордена от остального мирного уклада жизни накладывают свой отпечаток. — Я не просто желал вас, учитель, — Энакин склонился к нему. — Я получил вас. Силой. Зрачки его глаз расширились настолько, что практически затопили радужку. Он смотрел немигающим взглядом на Оби-Вана, и тот видел охватившую его дрожь. — Каждую ночь я желал вас. И каждый день. И я брал вас, когда мог. Искал повода, чтобы коснуться. Причины… разве важны? Я до сих пор помню вкус ваших губ, учитель, — его голос упал на терцию. — Находясь рядом с вами все это время, я пытался и не мог забыть, как вы ласкали меня своим языком. Как сжимались на моем члене. Как кончали для меня, когда я хотел, — Энакин продолжал говорить, придвинувшись ближе, шепча на ухо последние слова. Он медленно положил перед Оби-Ваном свой световой меч. — А вы не помните… этого? — последние слова Энакин прошептал практически в губы, страстно желая коснуться их. Моля о ласке и о смерти. Тьма звала его, подталкивала, раскрывала свои объятия. Он вкусил ее однажды и теперь ощущал этот терпкий запах чужого страха. Оби-Ван прикрыл глаза. Колоссальное самообладание понадобилось ему, чтобы просто удержать контроль. Физически он хотел отпрянуть, и лежащий перед ним световой меч недвусмысленно намекал на то, что Энакин не будет сопротивляться мести и гневу учителя. Этот низкий вибрирующий шепот будоражил самые темные уголки сознания, в нем жили обещания страсти, искренность, первобытный инстинкт и чудовищная жажда обладания. Словно мрачный отголосок прошлого, тень разделенных ночей с Дартом Вейдером. И Оби-Ван не лгал себе, это ужасало. Он помнил, как, сломленный насилием и шантажом, ложился под ситха, забыв о гордости и чести. А позже, обессиленный, едва мог дойти до ванной, чтобы там, под струями воды, спрятаться на мгновение от правды, режущей глаза до слез. Он стал рабом Вейдера. Хуже того, он едва не смирился с этим. Чувствуя, как слезы жгут глаза, Оби-Ван постарался сконцентрироваться на чем-то другом. Энакин говорил с ним языком пережитого насилия, но так же в нем говорило отчаяние. Настолько глубинное отрицание себя и своих желаний, что понадобилось создать другую личность, чтобы принять их. — Я помню, что ты не хотел, чтобы это было насилием постоянно, — очень медленно ответил Оби-Ван. Энакин отшатнулся от него. Его до тошноты мутило от недавно сказанных слов. Он практически желал смерти от рук Оби-Вана, он заслужил ее. Но месть не прельстила джедая. Оби-Ван был выше этого. «Как всегда,» — горько подумал Энакин. — После всего, что я сделал с тобой. Как ты можешь не желать моей смерти, — Энакин рухнул на стул, опустошенный эмоциями и уставший. Оби-Ван подчинил себе ситуацию, и у него не осталось сил даже спорить с ним. Он перестал пытаться повлиять на человека рядом с собой, невольно сорвавшись на «ты». — Выслушай меня. — Да, учитель? — эта усталая покорность говорила о том, насколько Энакин измотан постоянной борьбой с собой. — Мне надо уехать на какое-то время. Ты должен позаботиться об экипаже Призрака. Надо найти и обустроить базу, поможешь Гере? — Оби-Ван посмотрел на склоненную голову. У Энакина голова раскалывалась, он ощущал себя измазанным кровью и грязью десятков ночей, проведенных в жаре низменных желаний. Так как же должен чувствовать себя Оби-Ван? Почему он говорит с ним, как прежде? — Энакин, — Оби-Ван коснулся его плеча вынуждая поднять голову. — Энакин, посмотри на меня. — Того, что случилось, изменить нельзя. Нам надо научиться жить с этим. Твоя смерть будет бессмысленным подарком Палпатину и громадной потерей для галактики. — А для тебя? Чем она будет для тебя, Оби-Ван? — Поражением, — с болью ответил Кеноби. — Поражением надежды. Энакин тускло улыбнулся.  — Вы все такой же идеалист, учитель. Он снова говорил ему «вы», стараясь разделить прошлое и настоящее. Будто это могло что-то исправить. — Возможно, — с грустью отозвался Оби-Ван. Этот разговор балансировал на лезвии клинка с самого начала. Но часы медитаций не прошли даром. Он обрел прежний контроль над Силой. — Я не хочу снова пасть во мрак, — тихо пробормотал Энакин. — Но, если это случится, убейте меня. Уничтожьте все. Даже память обо мне. Оби-Ван посмотрел на склоненную голову, бессильно опущенные плечи и приподнял подбородок Энакина, чтобы посмотреть ему в глаза. Те были сухими, и в них не было тени недавнего нахлынувшего безумия. Он с мольбой смотрел на Оби-Вана, и в этом было много личного, того, что складывается между людьми после разделенной близости. — Не обязательно быть ситхом, чтобы принять в себе желание разделить постель с мужчиной. Я начал говорить тебе об этом, когда ты меня перебил, — Оби-Ван наблюдал за эмоциями на лице Энакина. — Я знаю, о чем говорю, потому что у меня был такой опыт. То, что случилось, останется с нами. Но тебе надо принять себя. — Как? — едва слышно прошептал Энакин, он не мог оторвать взгляда от глаз Оби-Вана, ощущая его руку на своем лице. Сила будто текла сквозь это прикосновение, наполняя его спокойствием. И Оби-Ван больше не ощущался надломленным и ослабевшим, напротив, он будто обрел нечто, делающее его сильнее. — Доверься мне. Ненависть, боль, страх, одиночество — все это отступило перед желанием. У Энакина голова кружилась от сильных эмоций, он впервые опускал щиты вот так — бесстыдно и бесстрашно. Он позволил Оби-Вану ощутить то, как видел себя его внутренний взор — обгорелый обрубок, питающийся ненавистью. Чужие пальцы переместились, мягко оглаживая скулу, и он, закрыв глаза, подался к этой незатейливой ласке, как одичавший тук, истосковавшийся по теплу. «Ты должен жить,» — говорило это прикосновение. Энакин поцеловал раскрытую ладонь. — Я не могу быть джедаем, учитель. Во мне слишком много пустоты… — он шептал, не открывая глаз. Боясь, что Оби-Ван отстранится. — Я не чувствую равновесия. — Вместе мы его вернем. — Чем мне заполнить… — вопрос внезапно показался слишком интимным, и Энакин почувствовал тяжесть в штанах. — Темная Сторона никогда не отпустит меня, Оби-Ван, — с горечью прошептал он. — Это не Темная Сторона говорит в тебе, Энакин. Это желание, — Оби-Ван опустил руку. — Были джедаи, нарушившие обет безбрачия. Пусть это не гнетет тебя. — Ты слишком… ты не должен помогать мне. Это я… моя вина перед тобой… Дерьма банты! Оби-Ван! Как ты можешь помогать мне после всего! — он снова сорвался на «ты». — Ты запутался и совершил много ошибок, причинил много боли и не только мне. И смерть это не выход. Я не желаю твоей смерти вопреки всему, что между нами случилось. Ты должен жить и искупить свою вину. Это твое наказание и твоя награда. Жизни многих людей в галактике в опасности, пока у власти Палпатин. Сопротивление нуждается в лидере. И я спрошу тебя еще раз. Ты готов им стать? Глаза Оби-Вана смотрели требовательно и сурово. Он будто стряхнул с себя пепел Мустафара и стоял перед Энакином, облаченный в прежние доспехи уверенности и спокойствия. — Да, учитель, — Энакин выдохнул отпускающее его напряжение, ощущая легкий трепет перед этой внутренней силой, которую он чувствовал сейчас в Оби-Ване. — Но мне кажется, вы подошли бы лучше. — Мне нужно восстановить Орден джедаев. Энакин удивленно посмотрел на него.  — Но джедаев практически не осталось. — Именно. А значит, надо искать претендентов. И набирать юнлингов. Восстание не случится в один день, Энакин. И нам нужно быть готовыми. Кроме того, полагаю, если не мы обучим детей чувствительных к Силе, это сделают инквизиторы. — Когда вы это решили? — У меня было много времени подумать, — усмехнулся Оби-Ван. — Пригласи Геру. Я скоро вылетаю. — Да, учитель, — страсть в глазах Энакина утихла, будто затаилась. Он вошел в каюту тенью себя прежнего, и скажи ему Оби-Ван «умри» — он бы умер. Но вышел он из каюты другим. Его походка, стать — изменились. Энакин перестал погружаться в себя, выпадая из реальности. У него появились воспоминание о нескольких мгновениях ласки. Добровольной, нежной, очень личной. Оби-Ван ничего не обещал ему, но надежда всегда владеет смелым. И Энакин ощущал себя способным на борьбу за эту хрупкую надежду, достаточно сильным для нее и наконец — цельным. Дарт Вейдер был частью его прошлого. Это следовало признать и научиться жить с этим. Он должен Оби-Вану это. И многое другое.