Любви капкан.

После смерти отца мать держалась изо всех сил, цепляясь за что только могла, но, в конечном итоге, стала прикладываться к бутылке. За два года мы погрязли в омуте нищеты с головой. Долги за квартиру уже стали такими огромными, что расплатиться за них казалось непосильной задачей. Мы — единственные жильцы, которым отключили отопление и свет. Соседи горели желанием нас выселить из-за ежедневных пьянок и своры материнских собутыльников. Каждый раз со школы я возвращался в «мертвую» квартиру, которая давно потеряла домашний уют и тепло. Летом стены и полы не казались такими холодными как зимой, но были грязными и сырыми, потому что приходящие к нам люди не считали нужным разуваться, и даже за столом не снимали верхнюю одежду. У нас всегда было шумно, и я старался как можно меньше проводить времени в уже чужой для меня квартире. Рано утром я уходил в школу, а возвращался поздно вечером, когда стрелка на часах близилась к одиннадцати. Вот и сейчас я не хочу возвращаться туда, где мать снова клюет носом в стакан с дешевой водкой, а ее дружок, дядя Витя, года как вышедший из тюрьмы, будет подливать ей еще, пока она не уснет. После уйдет. Или останется и, если повезет, то не станет распускать руки. В последнюю нашу встречу это едва ли не зашло слишком далеко за рамки нормального, но всё обошлось. С тех пор прошло ровно столько же, сколько я живу с Киром. Он поймал меня у дороги, когда я с непреодолимым желанием хотел кинуться под машину после неудачного насилия. Тогда у меня не было ничего, кроме: старого школьного рюкзака; заношенной, но чистой одежды, которую отдавали старые знакомые семьи; новые кроссовки, купленные на стыренную заначку матери. Я старался выглядеть относительно прилично, обычным бедным парнем. В тот же день, выглядел, мягко говоря, паршиво: наспех одетый; взъерошенный; заплаканный и весь в синяках. Осенние каникулы оказались, совершенно, ни кстати. Кир дал мне дом, тепло и многое другое, чего у меня не было уже давно, на тот момент. Я стал выглядеть здоровее, живя с ним: кожа перестала казаться болезненно белой; из каштановых волос ушла перхоть, как по волшебству; темные круги под глазами стали в разы меньше. Единственное, как был тощим, бренча костями, так и остался. Долговременное недоедание сказалось на желудке и поправиться никак не получалось. Я часто задавался вопросом, зачем он это сделал. Но единственным ответом оказалась фраза: «Люди предают. Жизнь тоже». Мне страшно и не хочется возвращаться, но результаты поступления в университет должны прийти именно туда. Учеба стала единственной отдушиной и надеждой на хорошее будущее. На улице было прохладно и рано стемнело для июльского времени. Ветер после дождя задувал под тонкую ткань ветровки, отчего по телу прошлась легкая дрожь. Глянув по сторонам и поправив лямки рюкзака, я не спеша всё же направился к ненавистному подъезду. Квартира не была заперта, достаточно было взяться за ручку и потянуть дверь на себя. Всё помещение было затянуто пеленой сигаретного дыма вперемешку с запахом перегара и сырости, въевшейся в стены. Дышать стало трудно, но со временем привыкаешь, не говоря уже о годах. Хотя не совру, что отвык. В прихожей лежала замученная собака, в глазах которой было куда больше боли, чем в каком-либо человеке. Я склонился и протянул руку, пройдясь ладонью по ее загривку, на что она заскулила и прикрыла свою мордашку лапами. Улыбка некого сожаления непроизвольно появилась на моем лице. Бежала бы ты, дорогая, отсюда. Эта дыра даже для животного ужасное место. На кухне сидели трое: мать, дядя Витя и незнакомая мне женщина. Их головы были опущены, только у дяди Вити глаза были открыты. Он искоса посмотрел на меня и усмехнулся, отчего я внутренне весь сжался. Ком подскочил к горлу, а руки стало потряхивать. Даже спустя несколько месяцев места, к которым он прикасался, горят. Сознание режут его противные фразы и факт того, что мать в этот момент спала без задних ног под действием алкоголя. На душе стало гадко и до боли обидно. Письмо должны были положить в почтовый ящик, и я мог бы не заходить в квартиру, если бы мне не нужен был ключ от него, которого у меня нет. Раньше я их хранил в крохотной кладовке два на два метра, в которой предпочитал проводить большую часть, свободного от школы, времени. Думаю, они до сих пор лежат на том месте, куда я их положил. Ключи, как я и думал, по-прежнему лежали в углу кладовки под кучей старых тряпок. Я был искренне рад, что не задержусь здесь даже на минуту больше в поисках маленького, но такого нужного, ключика. На обратном пути я столкнулся с довольным дядей Витей, который буквально стоял на выходе из квартиры, не давая мне пройти. Краем глаза я заметил, что мать и незнакомая женщина спали за столом. Почти как в тот день. — Не скажешь мне, где ты был? — наглым тоном спросил дядя Витя, опираясь вытянутой рукой о стену. Данное действие больше напоминало шлагбаум, преграждающий мне все пути. Его вопрос, учитывая, что меня не было почти год, звучит как анекдот. — Вас это никоим образом не касается. Извините, мне пора идти, — пытаюсь проскочить мимо, но тщетно. Лишь вызываю у него победный смех. — Ну нет. Никуда ты не пойдешь, — тянется рукой к лицу, на что я отклонился в сторону. — Один раз тебе удалось сбежать от меня, в этот раз у тебя ничего не получится, — сильная хватка на моей шее и толстовке. Сердце от страха просто разрывается, отдавая свои бешеные биты в висках. Пытаюсь вырваться. Однако, есть ли смысл идти против бывшего заключенного? — Пусти! — последние и жалкие попытки пнуть побольнее. Зажимает в тисках, чтобы я угомонился и перестал вырываться. Кажется, я уже готов Богу молиться, в которого не особо и верю, но в такие моменты хочется верить хоть во что-то. Прокручивая в голове самые ужасные мысли, слышу лишь обрывки отвратительных фраз, едва понимая их истинный смысл. Сил сопротивляться здоровому мужику определенно не осталось. И всё было бы как в моих самых страшных кошмарах, если бы его хорошенько не огрели сзади, заставляя того немедленно меня отпустить. В дверях стоял злой Кир, не желающий здесь задерживаться. На удивленный взгляд дяди Вити, Кир без слов пнул того в живот, словно вещь. А я стоял и также молча наблюдал, как дядя Витя, ударившись головой о стену, сидит на заднице и уходит в прострацию. Наверное, я так бы и стоял, если бы очередной удар ногой не прилетел дяде Вите прямо в лицо, разбивая нос в кровь. Каким бы человек ни был и как бы он не заслуживал наказания, я не хочу, чтобы вершителем этого наказания был Кир. Меньше всего я хочу, чтобы у него были проблемы из-за меня. К счастью, он остановился после первой моей просьбы, и мы немедля ушли. Благо ответ из университета пришел и мне больше не придется сюда возвращаться. Никогда. — Я же сказал подождать меня. Почему не послушал?! — Кир редко злился на меня, потому что причины его злости немного специфичны, и я старался его не провоцировать. — Я хотел поскорее узнать результаты, — говорю тихо, сжимая в руках заветный конверт. Кир продолжал злиться, но уже молча, не желая меня обидеть словами. Хмуро смотрел на дорогу и изредка сжимал руль сильнее нужного. Из-за неумения волноваться, как это обычно делают другие люди, он злился. Иногда мы могли не говорить по несколько дней, потому как каждое его слово из-за злости становилось обидным оскорблением. Он понимал, что сильно обижает меня этим, и со временем вся его злость медленно, но верно проходила в молчании. Иногда я извинялся, что заставил его волноваться, как сегодня, но иногда были слишком глупые причины, вплоть до выхода на улицу в расстегнутой куртке или порезанного пальца. Я уже привык к такой его особенности и воспринимал это как обычное явление. После обещания так больше не делать, он отходит быстрее обычного, поэтому дома он уже почти успокоился и даже поинтересовался содержимым конверта. Скорей от скуки, нежели из интереса. Я боялся увидеть отрицательный ответ, потому как очень надеялся поступить на адвоката и создать себе благополучное будущее. Бал за экзамены хоть и был высоким, но скудное количество бюджетных мест заставляло заметно переживать. Мало кто в семнадцать лет так запаривается о будущем наперед и не сказал бы, что быть адвокатом моя мечта. Я бы, скорей, предпочел заниматься искусством, но вряд ли мое умение возить карандашом по листу принесет мне, необходимый для жизни, стабильный доход. Конверт открыл Кир, не выдержав моей медлительности. Вынул из него содержимое, развернул и молча стал читать. После поднял взгляд на меня. Не знаю, что он разглядел в моих глазах, но лист в руках тут же превратился в белый смятый ком, полетевший в мусорное ведро. — Что ты творишь! — осознав, что он сделал, я как ошпаренный подорвался к мусорному ведру, но меня перехватили за руку. Я совершенно не понимал его действий. Или не хотел понимать. — Да отпусти меня! — крикнул я, вырывая запястье из его хватки. Вынув смятый лист, бегло проскочил взглядом по тексту в поисках ответа. Я остановился в конце первого абзаца, который оповещал об отказе в бюджетном месте за неимением свободного. Кир, вздохнув, молча вышел из кухни, оставив меня одного. Неблагополучное прошлое, неблагополучное настоящее и неблагополучное будущее? Кажется, я родился под несчастливой звездой.