Профессиональные издержки: смертельная интрига

Кабинет барона Алана Керта был обставлен с показной роскошью, призванной скрыть провинциальную убогость: тяжелые гобелены, тускло поблескивающее оружие на стенах, дубовый стол, заваленный бумагами. Но главным украшением сейчас был Кудо Шиничи. Его руки грубо вывернули за спину и стянули веревками так, что пальцы онемели. Двое стражников держали его под мышки, не давая осесть на пол. Кастелян, тот самый, что схватил его в подземелье, стоял у двери, поигрывая связкой ключей. Кайто находился тут же. Он сидел на подоконнике, спиной к комнате, глядя на луну, и казался полностью безучастным. Но Шиничи, морщась от боли в вывернутых плечах, краем глаза фиксировал его позу: слишком прямая спина, слишком напряжены плечи. «Смотрит или нет? Или просто ждет развязки?» Барон Керт расхаживал перед пленником. Его холодная вежливость, которую он сохранял при других обстоятельствах, исчезла без следа. Лицо пылало гневом пополам с мрачным торжеством. — Имперский дознаватель! — его голос гремел. — Вы проявили редкостную наглость, сунув нос в мои дела. Лазить по подвалам, как вор! Как вы вообще узнали про люк? Шиничи поднял голову. Несмотря на слабость и боль, его взгляд оставался ледяным. — Закон Империи дает мне право инспектировать любые помещения в рамках дознания, барон. А то, что я нашел, не оставляет вам пространства для оправданий. Арсенал, запрещенный без санкции Короны. Переписка с мятежниками. Это государственная измена. Барон усмехнулся, но в его глазах плескалась злоба. — Вы так уверены, что эта информация покинет стены замка? Вы исчезнете, господин дознаватель. Как и многие до вас. Тихо, без следа. А ваша комиссия — что ж, несчастный случай в горах, и только. Но сначала, — он остановился напротив Шиничи, — вы расскажете всё. Кто еще в Канцелярии знает о ваших подозрениях? Кто вас направил? И главное, — его голос упал до опасного шепота, — кто ваш информатор? Шиничи молчал. Керт махнул кастеляну. Первый удар пришелся кулаком под ребра. Шиничи выдохнул, воздух вырвался из легких, боль острой волной прокатилась по телу. Он повис на руках стражников, пытаясь вдохнуть. — Имена! — рявкнул барон. — У меня… нет информатора… — прохрипел Шиничи, когда дыхание вернулось. Второй удар — снова в корпус, чуть выше, от чего потемнело в глазах. Третий — в лицо, разбивая губу. Голова мотнулась в сторону. Кровь закапала на пол, смешиваясь с пылью. Мир поплыл, но сознание держалось на одной мысли: «Не терять контроль. Смотреть. Запоминать.» Барон выхватил с настенной подставки короткий, тяжелый клинок. Холодное лезвие коснулось мизинца левой руки Шиничи. Дознаватель инстинктивно дернулся, но стража держала крепко. — Может, по кусочку? — процедил Керт. — Пальцы — лишь начало. И в этот момент от окна раздался голос: — Отец. Кайто наконец обернулся. Он спрыгнул с подоконника, его движения были спокойными, почти ленивыми, но Шиничи заметил, как пальцы юноши чуть сжались в кулаки, прежде чем он спрятал их в карманы. Голубые глаза смотрели на барона без страха. — Ты прерываешь дознание? — раздраженно бросил Керт, не убирая клинка. — Я прерываю глупость, — ровно ответил Кайто. Он подошел ближе, остановившись в двух шагах от отца. — Ты собираешься его пытать здесь? Сейчас? И что потом? Замученный имперский дознаватель с отрезанными пальцами, которого видели десятки людей на въезде в баронство. Его исчезновение вызовет лавину вопросов. Следы пыток не спрятать, а его коллеги не идиоты. Ты хочешь, чтобы сюда прислали не комиссию, а легион? Барон замер. Логика в словах сына была убийственной. Но его ярость не находила выхода. — И что ты предлагаешь? — проронил он наконец. — Я предлагаю чистое решение. Без следов, без шума. — Кайто достал из внутреннего кармана маленький темный флакон. Жидкость внутри была густой, почти черной. — Алхимия, отец. Редкое соединение, которое замедляет сердцебиение и дыхание до полной остановки. Никаких судорог, никаких мук — просто сон, переходящий в смерть. Через час тело будет холодным, как у покойника, и никакой лекарь не отличит это от естественной смерти. Он сделал паузу, давая барону осмыслить услышанное. — Мы вывезем тело ночью, сбросим в ущелье у старой мельницы. Волки и падальщики завершат работу. А утром мы объявим, что дознаватель уехал до рассвета, не попрощавшись. Его лошадь пропадет позже, якобы он разбился в горах. Никаких улик. Никакого повода для расследования. Керт тяжело дышал, переводя взгляд с флакона на избитого Шиничи. Садистская часть его натуры жаждала крови, но инстинкт самосохранения брал верх. — А если яд не сработает? Если он очнется? — Не очнется, — Кайто глянул на дознавателя с холодным, оценивающим выражением. — Доза рассчитана точно. Это не первый случай, когда мне приходится решать… проблемы. Брошенная невзначай фраза заставила барона хмыкнуть. Похоже, он знал о некоторых талантах своего незаконного сына. — Делай, — приказал он наконец, убирая клинок. — Но если что-то пойдет не так, ты ответишь головой. — Не беспокойся, отец. — Кайто шагнул к Шиничи. Их взгляды встретились. Шиничи пытался считать в этих голубых глазах хоть что-то — предупреждение, знак, намек на то, что это не конец. Но видел только холодную деловую сосредоточенность. «Он серьезен. Или играет так, что не отличить.» Дознаватель сжал зубы, готовясь к худшему. Кайто снял пробку. По комнате поплыл слабый горьковатый запах. — Открой рот, Дознаватель Кудо, — скомандовал он. Его голос был ровным, почти скучающим. — Это не больно. Просто уснешь. Шиничи дернулся, пытаясь отвернуться, но стражник схватил его за волосы и запрокинул голову. Кайто наклонился ближе, одной рукой сжал челюсть, заставляя разжать зубы, и опрокинул флакон. Густая капля упала на язык. Вкус был тошнотворно-горьким. Шиничи почувствовал, как холод пополз по языку в горло, а оттуда — ниже, к груди. Сердце сбилось с ритма, потом застучало медленнее. Звуки стали глухими, краски померкли. Последнее, что он увидел перед тем, как тьма сомкнулась, — лицо Кайто. Губы юноши беззвучно шевельнулись, и Шиничи показалось, что он прочитал слово: «Верь». Затем — ничего. --- Сознание возвращалось рывками. Сначала — боль. Тупая, ноющая боль в ребрах, острая — в запястьях, саднящая — в разбитой губе. Потом — холод. Камень под спиной, сырость, пробирающая до костей. Потом — голос. Знакомый, тихий, с металлическими нотками. — Не шевелись резко. Твое тело еще помнит удары кастеляна. И старайся дышать глубже — остатки снадобья еще выводятся. Шиничи с трудом разлепил веки. Темнота, лишь где-то сбоку мерцает слабый огонек — крошечная химическая ампула с бледно-зеленым свечением. Он лежал на каменном полу какого-то узкого тоннеля. Руки больше не были связаны, но плечи ныли от недавних пут. Над ним склонился Кайто. В одной руке он держал нож, которым только что разрезал веревки, в другой — небольшую флягу. — Пей, — коротко бросил он, поднося флягу к губам Шиничи. — Это вода. Поможет прийти в себя. Шиничи сделал глоток, потом еще. Холодная вода немного разогнала туман в голове. Он попытался сесть и тут же зашипел от боли в ребрах. Кайто поддержал его за плечо. — Осторожно, — сказал он, и на мгновение в его голосе мелькнуло что-то, похожее на искреннее беспокойство, но тут же исчезло. Шиничи oперся спиной о стену, тяжело дыша. Воспоминания возвращались: кабинет барона, удары, лезвие у пальцев, флакон с черной жидкостью, горький вкус на языке и слово, которое он успел прочесть по губам. «Верь». — Ты дал мне яд, — выдохнул он, глядя на Кайто. — Я должен быть мертв. — Ты был почти мертв, — поправил Кайто, присаживаясь на корточки рядом. — Иначе барон не поверил бы. Это старое алхимическое средство, его называют «Сон скорбящей вдовы». Оно замедляет сердце и дыхание до такой степени, что даже опытный медик сочтет пациента покойником. Через несколько часов действие проходит само. Очнуться, конечно, непросто, но ты справился. Шиничи закрыл глаза, переваривая услышанное. «Сон скорбящей вдовы». Он слышал об этом средстве — его использовали в редких случаях, когда надо было инсценировать смерть. Слишком дорогое для простого бастарда. Слишком специфичное. — Зачем? — спросил он наконец. — Ты мог просто дать мне настоящий яд и решить все проблемы. Барон был бы доволен. Ты бы получил его благосклонность. Почему ты спас меня? Кайто тихо рассмеялся, но смех был горьким. — Благосклонность? — переспросил он. — Ты все еще не понял? Моя мать умерла в нищете, пока он пировал. Он использует меня как шпиона, как тень, но никогда не признает сыном. И когда его мятеж провалится — а он провалится, потому что Империя сильнее, — меня убьют вместе с ним, как его незаконную кровь. Мне не нужна его благосклонность. Мне нужен выход. Он подался чуть вперед, и в голубых глазах блеснул холодный расчет. — Ты — мой выход, Кудо Шиничи. Ты — закон. Ты — единственный, кто может дать мне то, чего у меня никогда не было. Чистое имя. Шанс на жизнь за пределами этого проклятого баронства. Я не спасал тебя из благородства. Я спасал тебя, потому что это было выгодно. Шиничи смотрел на него долгим взглядом. «Холодный расчет. Никакой романтики. Никакой внезапной симпатии. Так гораздо правдивее.» И все же где-то там, за словами, он чувствовал нечто большее — старую, запрятанную глубоко боль. Но сейчас было не время для сантиментов. — Допустим, — медленно произнес он. — Допустим, я верю в твой личный интерес. Но с чего ты взял, что я смогу тебе помочь? После того, что ты сделал — ловушка в подземелье, избиение, этот «спектакль» с ядом, — с чего мне тебе доверять? Кайто выпрямился и медленно, демонстративно вытащил из-за пазухи сложенный лист пергамента. Протянул Шиничи. Тот развернул бумагу. В тусклом свете ампулы он разглядел знакомую печать — горный орел, сжимающий меч в когтях. То самое письмо, которое он держал в руках в подземелье. — Я забрал его, пока стража вязала тебе руки, — пояснил Кайто. — Оно было самым ценным из всего, что там лежало. Прямое доказательство связи барона с сепаратистами. Без него он мог бы сказать, что оружие готовил для обороны границ. С ним — он государственный изменник. Это письмо — мой ключ к твоему доверию. Шиничи держал пергамент, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Доказательство. То, за чем он сюда приехал. — Ты мог бы отдать его отцу или уничтожить. Почему ты отдаешь его мне? — Потому что это мой билет, — повторил Кайто. — Ты доставишь это в Канцелярию. Ты дашь показания, что я сотрудничал со следствием, что без моей помощи ты бы погиб. А я… я хочу полное помилование. Новое имя, если потребуется. И разрешение уехать из этого баронства в столицу — или куда угодно, где не знают, кто я такой. Это мои условия. Шиничи медленно сложил письмо и убрал в карман мундира. Боль в ребрах напоминала о себе с каждым вдохом. «Условия. Значит, мы торгуемся. Это правильно.» — Помилование — в моей власти при условии подтверждения сотрудничества, — сказал он. — Но до этого нужно выбраться отсюда живыми. — Именно. — Кайто встал и протянул ему руку. — Мы в старом водосточном тоннеле. Он выходит к реке, в миле от замка. Там я спрятал лодку. У нас есть около двух часов, пока смена караула не обнаружит пропажу «тела». Шиничи схватился за протянутую руку. Кайто резко потянул, помогая ему подняться. Ребра прострелило болью, перед глазами поплыли круги, но он устоял на ногах. Их пальцы на мгновение сжались в крепком, оценивающем пожатии. «Союз по расчету. Пока только так.» — Идти сможешь? — спросил Кайто. — Смогу, — ответил Шиничи сквозь зубы. — Не впервой. Он не врал. За годы службы ему случалось выбираться и из худших передряг. Но сейчас каждый вдох был маленькой пыткой, и он тяжело опирался на плечо Кайто, пока они двигались по узкому тоннелю к далекому выходу. — Значит, ты не прочь сотрудничать со мной дальше? — бросил Кайто через плечо. В его голосе снова зазвучали знакомые насмешливые нотки. — Ты опасный союзник, Кайто, — ответил Шиничи, не скрывая мрачной иронии. — Но других у меня сейчас нет. — Отлично, — произнес тот, поднимая повыше светящуюся ампулу. — Тогда двигаемся быстрее. Когда луна спрячется за облака, у нас будет шанс проскочить незамеченными. А потом… потом мы покажем моему «дорогому отцу», что даже тени иногда кусаются. Тоннель впереди сужался, но где-то далеко уже угадывался запах речной воды и свободы. Шиничи шагал, стиснув зубы и придерживая больной бок, а рядом, поддерживая его под локоть, шел человек, который еще час назад был его палачом, а теперь стал временным, шатким, но единственным союзником. «Профессиональные издержки, — мелькнула мысль. — Никогда не знаешь, откуда придет спасение.» И они двинулись вперед — двое, связанные ненавистью к общему врагу, взаимной выгодой и общей тайной, которая могла либо спасти Империю, либо погубить их обоих раньше, чем взойдет солнце.