Глава 5
31 октября 2018 г., 20:00
Эмили Колдуин, как обнаружил Дауд, торговалась с опытом, больше присущим бывалому тивианскому моряку, чем императрице.
– Удивлён, что ты сбила цену так низко, – прокомментировал он, когда они покидали шумный рынок Бастилии, а маленький кусочек киновари был надёжно спрятан в рюкзак, наброшенный на плечи Эмили. Он уловил её взгляд, вычёркивая очередной пункт в своём списке и помогая себе тростью.
– Он пытался её взвинтить, потому что я выгляжу, будто родом из Гристоля.
– Но ты родом из Гристоля.
– Только наполовину, – ответила Эмили, защищаясь, и Дауд представил, что мог бы подумать ксенофобский двор Дануолла о том, что их императрица так упрямо цепляется за свои корни. – Киноварь экспортируется только из Серконоса, поэтому большинство северян не понимают, насколько на самом деле она токсична – но цвет довольно красив, и все уже привыкли продавать её по завышенным ценам туристам, которые не умеют с ней обращаться.
Дауд приподнял бровь, откладывая блокнот.
– Узнали от вашего министра торговли?
– Вейверли Бойл, – легко поправила Эмили, продолжая идти вниз по улице. – Она была одной из моих наставниц, прежде чем стала Леди-Канцлер.
– В Куллеро я слышал о её назначении, – размышлял Дауд, хромая за ней следом. – Когда я только ушёл, до меня донеслись слухи, что она исчезла с каким-то лордом Брисби.
– Она исчезла, – подтвердила Эмили. – На месяц. А потом она использовала пистолет и монеты, что дал ей мой отец, и вернулась в Дануолл.
Губы Дауда изогнулись в едва заметной улыбке. Он не хотел верить сплетням, годы назад расплодившимся после вечеринки Бойл: не хотел верить, что Корво мог оказаться жестоким настолько, чтобы просто отдать женщину её преследователю. И получить подтверждение этой веры было… неожиданно приятно.
Разумеется, Корво Аттано никогда нельзя было обвинить в предсказуемости.
Вот почему Чужой отметил его. И вот почему Дауд ждал завершения его пути сквозь Радшор так же сильно, как и боялся. Корво был… увлекательным, как ни ненавидел Дауд это слово. Человек потерял любовь своей жизни, провёл шесть ужасных месяцев в тюрьме Колдридж, его снова предали те, кого он считал союзниками – и ему всё равно удалось остаться справедливым.
Не милосердным, нет. В его работе не было места милосердию. Но несмотря на все свои страдания, Корво не поддался ни бессмысленной ярости, ни кровожадности, что запросто могли поглотить кого-то иного. Он расправился с большинством предателей, замысливших сговор против престола, без особой поэтической справедливости, но Вейверли Бойл оказалась просто пешкой. И Корво позволил ей жить, как и…
– Ты правда думаешь, что это сработает?
Дауд встряхнулся, осознав, что заблудился в мыслях, и вскинул глаза на Эмили. Она замерла у витрины художественной лавки. На стенде рядами выложили мольберты и баллоны с краской – и ничто из этого не могло быть для них полезным. Не для работы с магией.
Когда ты пытаешься воссоздать чары пятнадцатилетней давности одержимой властью безумной ведьмы, масляная краска и обычные кисти не слишком подходят для такой задачи.
– Не знаю, – честно признался Дауд. – Но её магия живописи – единственное, что мы точно сможем повторить.
Улыбка Эмили сменилась недовольной гримасой.
– Если мы завладеем моим отцом, это не поможет вернуть его обратно.
Дауд сжал переносицу, уже не в первый раз замечая, что беседы с Эмили порой напоминают ему попытки обучить одного из молодых, особенно упрямых китобоев.
– Мы не пытаемся им завладеть, – терпеливо объяснил он. – Мы пытаемся его найти. Его дух как-то отделили от тела, и всё, что нам нужно – взглянуть его глазами, чтобы узнать, где он.
После Бригмора Дауд взял себе за правило изучать все магические практики, что встречались ему на островах: потому что даже если он не собирался приближаться к ведьме на расстояние меньше мили, жизнь – особенно его – никогда не шла по плану. В итоге он отдал предпочтение гристольской манере плетения чар и зельям вроде тех, что применяли бригморские ведьмы, но не обошёл вниманием ни ритуалы тивианских медиумов, ни зелья и проклятия серконосских шаманов.
И обнаружил, что их магия податлива и связана с Бездной так, что почти полностью обходит сферу влияния Чужого.
– Делайла потратила двенадцать лет, чтобы стать частью Бездны, – напомнил ей Дауд. – Даже сумей мы как-нибудь добиться того же – что не гарантировано, – меня не слишком вдохновляет перспектива настолько сблизиться с черноглазым ублюдком.
Эмили наконец чуть-чуть расслабилась, из её губ вырвался короткий смешок.
– Ты не хочешь вечно ходить по миру как полубог? – иронично спросила она.
Дауд фыркнул.
– Императрица, я даже не уверен, что хочу ходить по миру остаток отмеренных мне дней.
Её улыбка поблекла. Он проклял себя за дискомфорт, проявившийся вместо неё в чертах лица Эмили: Дауд не был уверен, почему его мрачный фатализм так её беспокоил, но этого было достаточно, чтобы заставить его пожалеть о том, что он вообще что-то сказал. Внезапно Глаз тоже озабоченно загудел, а Дауд застыл, застигнутый врасплох между двумя источниками участливого понимания, не зная, как с этим справиться.
Эмили прочистила горло и неопределённо махнула рукой дальше.
– Что теперь?
Не жалуясь на смену темы, Дауд начал перечислять ингредиенты.
– Киноварь и лазурит с Серконоса, – сказал он, мысленно пробегаясь по списку, – толчёная китовая кость, чернила глубоководного кальмара, пандуссианский мел… Думаю, всё это у нас есть. Остальное можно заказать уже в Дануолле.
Эмили кивнула.
– По крайней мере, нам будет, что делать остаток пути. И Билли говорила, что нашла банок для смешивания цветов. Остались только ступка и пестик?
– За ними нам надо в аптеку, – сказал Дауд. – Одна есть на окраинах Сергулы.
Эмили окинула его задумчивым взглядом, когда они двинулись дальше по улице, но не проявила никаких признаков нетерпения, даже если ей и надоело ждать, пока он доплетётся.
– Ты отсюда, верно? Как мой отец.
– Я вырос в Куллеро, если вы об этом, – рассеянно ответил Дауд, нахмурившись, когда его трость попала на неровный кусочек булыжника. – Но я много путешествовал по Серконосу, когда был моложе, и ещё больше совсем недавно.
Он слишком скоро обнаружил во время своей самоотверженной ссылки из Дануолла, что северные острова больше его не привлекали. Тивия казалась слишком холодной, Морли – слишком тоскливым. Гристоль был Гристолем, и, кроме того, оставался сферой влияния Корво, так что Дауд даже и не думал о возвращении. Но он всё равно почти четыре года кружил неподалёку, пока не сел на корабль в Серконос, пока не поддался наконец желанию вернуться домой.
Страх, что всё будет не так – что его родина стала столь же уродлива, как и он сам, что он будет наказан за смелость поверить в то, что он вообще заслуживает дома – камнем упал с души, едва Дауд взглянул на знакомый берег Куллеро.
– Пока не оказался в банях Альбарка?
Дауд вздрогнул.
Светлая память свернулась, как прокисшее молоко, превращаясь в обрывочные воспоминания о крови, синей черепице и боли.
– Да, – коротко ответил он.
Дауд хотел провести в Карнаке несколько дней. Максимум, неделю. Достаточно, чтобы организовать доставку кое-каких припасов в Куллеро и, возможно, захватить пару бутылок рома. Он не ожидал…
Эмили склонила голову набок, глядя любопытно и слишком проницательно.
– Как же ты туда попал?
Он не ожидал засады. Не ожидал нападения несостоявшейся банды, интересующейся оккультизмом, которая заметила костяной амулет на его поясе. Не ожидал, что его загонят в угол: он вернулся в баню, пытаясь отступить и был успешно пойман, потому что не хотел…
– Я дал обещание, которое мне не следовало сдерживать, – резко ответил Дауд.
Он поклялся, что больше не станет. Не после неё.
Но никогда так сильно Дауд не жалел об этой клятве, как когда включилось поле подавления и он с криком рухнул на колени.
Дауд стиснул рукоять трости до побелевших костяшек. Его свободная рука тоже дрожала, и он засунул её в карман, сгребая в горсть странно подавленный Глаз. Дауд заметил аптеку всего несколькими кварталами ниже и дёрнул подбородком в её направлении.
– Там, – сказал он, игнорируя обеспокоенность Эмили. – Найдите что-нибудь, сделанное из камня. Желательно из гранита.
– Дауд? Ты…
– Мне повторить? – огрызнулся Дауд.
Ему стало ещё хуже, как только он это сказал, но она даже не обратила внимания на приманку. Эмили просто взглянула на него пронзительными карими глазами, такими же, как у её отца, и коротко склонила голову, прежде чем отправиться в аптеку. Дауд, даже не дождавшись, пока она зайдёт внутрь, подковылял к ближайшей скамье на внезапно ослабевших ногах и упал на неё, изо всех сил пытаясь вдохнуть сквозь тяжесть, сдавившую грудь.
Костяные амулеты, навязанные культистами, нанесли ущерб его телу. Открытая клетка выставляла его на всеобщее обозрение, унизительно обнажённым. Бои превращали его во что-то бессмысленное и дикое.
Но ничто не было таким мучительным, как поле подавления.
Оно лишало всего: отнимало ясность рассудка и жизненные силы, словно оставив Дауда в захлопнувшейся ловушке – действительно уязвимым впервые с тех пор, как он был ребёнком.
Беспомощным.
Дауд, рвано вздохнув, опустил глаза на выбитые булыжники у своих ног. Он согнул пальцы и потянул, и когда один из камней легко подлетел к его руке, паника, наконец, начала отступать. Его пронзило электрическим присутствием Бездны, всколыхнувшейся вокруг него, и с головокружительным облегчением Дауд уронил голову в руки.
Но тут что-то ткнулось ему в висок, и он в замешательстве отстранился, обнаружив Глаз, лежащий в ладони.
И он почти… напевал. Это была мягкая, успокаивающая колыбельная, бессловесная, но знакомая. Ласковое тепло охватило запястье, и, поднявшись по руке, свернулось в груди; тихая нежность, что почувствовал Дауд от маленького шарика, окончательно разрушила незримые путы, стянувшие его грудь. Он сделал дрожащий вдох и задышал ровнее, подстраиваясь под ровный пульс Глаза.
Это заняло несколько минут, но в конце концов он сумел прийти в себя, напряжение схлынуло, оставляя его выжатым как лимон и совершенно измученным. Дауд разжал ладонь и вгляделся в янтарную поверхность Глаза.
– Значит, ты должен быть каким-то проводником, а? – пробормотал он.
Шар согласно загудел, излучая радостное самодовольство, когда уголок губ Дауда приподнялся в почти незаметной улыбке.
– Похоже, от черноглазого ублюдка в кои-то веки есть прок.
