Cullero Red, Karnaca Blue

      Дауд всегда любил море.              Именно поэтому, прибыв из Серконоса, он так легко освоился в Дануолле, а не отправился дальше вглубь страны. Именно поэтому он позволил себя обмануть – только чуть-чуть – когда покупал небольшой домик на пляже в нескольких часах езды к западу от Куллеро. Именно поэтому, когда Билли задумала подтолкнуть его к отставке, она подложила ему книгу исключительно о портовых городах.              Даже когда один левиафан решил устроить себе развлечение из жизни Дауда, его любовь к солёному запаху моря не угасла.              Нос Ужасного кита взрезал тяжёлые волны. Дауд устроился на мостике, запрокинув голову и рассматривая звёзды, сверкающие в ночном небе. До Дануолла оставался всего день пути – даже меньше, если погода будет такой же безмятежной, – и Дауд с удивлением обнаружил в себе почти ностальгию, и чувство это подхватил Глаз, висящий теперь у него на шее. Исцеляющий амулет же прочно устроился на поясе.              Шар снова напевал мелодию, которую Дауд признал как старую серконосскую колыбельную. Он помнил её из детства: мать мурлыкала под нос, когда её ловкие руки превращали травы в настойки.              С того дня в Бастилии Глаз стал для него эгоистичным средством утешения: постоянное успокаивающее присутствие, не позволяющее его мыслям забредать слишком далеко. Он предлагал поддержку, когда разум Дауда предавал его; подталкивал к кровати, когда он забывал о том, что нужно спать; мягко упрекал, когда Дауд ел слишком много или слишком мало.              Он начал испытывать вину, просто запихивая шар в карман вместе с карандашами, инструментами и даже едой, которую порой утаскивал с камбуза. Поэтому в конце концов Дауд продел шнур в цепочку и повесил Глаз на шею, спрятав под рубашкой. И теперь он согревал теплом кожу прямо над сердцем.              Дауд как раз нашёл созвездие Левиафана, когда его внимание привлёк звук. Мелодичный гул Глаза смолк, и Дауд, опустив взгляд, заметил, как Эмили вступает на палубу.              Она выглядела измождённой, замученной и совершенно вымотанной. И когда Эмили, вдруг замерев, прислонилась к мачте и закрыла руками лицо, Дауда пронзило болезненным желанием просто пойти и обнять её.              Он уже перенёсся на палубу, как вдруг его настигло осознание абсолютной абсурдности этого порыва.              Ужаснувшись самому себе, Дауд снова сжал кулак, чтобы сбежать через Бездну, но было уже слишком поздно: Эмили вскинула голову, и, стоило ей его заметить, скорбь на её лице тут же сменилась гневом.              – Что тебе нужно? – огрызнулась она.              Дауд прочистил горло, поудобнее перехватывая трость.              – С вами всё… в порядке? – неуверенно спросил он.              Эмили уставилась на него так, словно он самый тупой человек, который топтал эту землю, и, честно говоря, Дауд не мог её винить.              – Нет.              Он вздрогнул от неверия в её голосе.              – Нет, конечно, нет, – пробормотал Дауд. Он заозирался, пытаясь придумать, что сказать, а Глаз нежно запульсировал на груди и мягко загудел, поддерживая. Дауд заколебался на минуту, но всё же спросил: – Я могу что-нибудь сделать?              Эмили ещё несколько мгновений пристально смотрела ему в глаза, пока не вздохнула, опустив плечи.              – Просто… сосредоточься на помощи моему отцу, – устало сказала она. – Мы закончим с краской, что купили в Бастилии, и как только доберёмся в Дануолл, я найду всё, оставшееся в списке, а ты сможешь начать работу над картиной.              Дауд моргнул.              – Я? – воспротивился он. – Я не художник. Не говоря уже о том, что магия срабатывает лучше, когда заклинание плетёт кто-то, связанный с… субъектом.              Эмили снова одарила Дауда взглядом, в котором отразилось искреннее сомнение в его интеллекте.              – Чужой сказал, что я найду человека, который сумеет развеять чары, – осторожно сказала она. – Не то чтобы я сама могла это сделать. Именно ты оказался тем, на кого он указал… так или иначе.              Эмили махнула рукой в ​​его сторону. Дауд мог бы даже посмеяться над оскорблённым раздражением Глаза, не будь слишком занят попыткой уложить в голове мысль о том, что именно он – тот, кто должен снять чары. Тот, от кого зависит жизнь Корво.              Он не заслуживал такой ответственности и точно не был к ней готов.              – Я не думаю, что это хорошая идея, императрица, – осторожно ответил Дауд.              Глаза Эмили вспыхнули. Она резко шагнула вперёд, рубанув рукой воздух.              – Мне, чёрт возьми, плевать, что ты думаешь, я тебя не спрашивала!              Ее голос взлетел, сорвавшись на крик, и Дауд вздрогнул: внезапная, тошнотворная паника выбила весь воздух из груди. Сжав кулак, он инстинктивно приготовился бежать, и метка ярко вспыхнула в темноте.              Только огромным усилием воли Дауд удержался от переноса и возненавидел всё это: он ненавидел себя за испуг, ненавидел Эмили за сострадание, что мгновенно смягчило её взгляд.              Глаз печально пульсировал, тихонько утешая, и Дауд ненавидел его тоже.              – Прости, – пробормотала Эмили, расслабившись и приняв более безобидную позу, в её голос пробилось неохотное раскаяние. – Я не… Прости, я просто… мне нужно, чтобы ты попытался. Пожалуйста, просто… попробуй.              Дауд кивнул, не сумев протолкнуть через сжавшееся горло ни слова.              – Спасибо, – тихо ответила она.              Избегая его взгляда, Эмили пошла обратно внутрь, и в наклоне её плеч ясно читалась вина, когда она обогнула его, старательно выдерживая дистанцию. Только после того, как за её спиной захлопнулся люк, Дауд наконец смог судорожно втянуть воздух. Задыхаясь, он тяжело навалился на трость, хватаясь за Глаз, отозвавшийся вспышкой тепла.              «Напуганная и раненая, как и ты, она не может не вспоминать своего отца».              Он застыл.              Незваная мысль пронеслась в глубине его разума. Внезапная и абсолютно чужая: слова о том, чего он никогда не мог знать, и этот голос…              – О нет, – резко вдохнул Дауд, и вспыхнувшая паника тут же превратилась в страх. – Нет, нет, невозможно…              Глаз любопытно загудел, когда Дауд сдёрнул цепочку с шеи. Он уставился на маленький шар с немым ужасом и беспомощно сжал в кулаке: китовая кость вонзилась в ладонь.              Этого просто не могло быть.              Но Дауд знал, что это было.              Истерика прорвалась наружу сдавленным хрипом, и Дауда охватило внезапное, вполне разумное желание броситься за борт, потому что, конечно, смерть от утопления была предпочтительнее совершенного фарса, в который превратилась его жизнь.              Но когда он подавил страх и трепет, разделив эмоции на аккуратные узелки и похоронив глубоко в груди, то обнаружил, что единственным оставшимся чувством стал гнев.              Он размахнулся, желая бросить Глаз в море, вернуть жалкому богу, который…              – Что, по-твоему, ты делаешь?              …и ощутил, как холодные пальцы болезненно сжали его запястье.              Чужой был известен своим безразличием. Своим капризным нравом и непостоянством, но по большей части всё же отстранённостью: сущность, что иногда вмешивалась в дела смертных, но никогда ничего не чувствовала. Его обычно сравнивали с морем, как бога, который мог стать буйным, но, по сути, оставался бесстрастным.              Сейчас бесстрастным он не был.              Чёрные глаза сверкали от ярости, воздух потрескивал от сдерживаемой силы. Доселе спокойный, теперь же океан взбурлил, раскачивая лодку под ногами, а волны захлёстывали борта, облизывая палубу. Дауд почувствовал, как скрипят его кости, когда попытался оттянуть руку.              Угроза насилия сгустилась в воздухе между ними зловещим напоминанием о грани неуважения, которую нельзя было пересекать – но все уважение Дауда к богу исчезло в тот момент, когда он услышал голос Корво Аттано из какого-то артефакта Бездны.              – Как ты смеешь, – зашипел он.              – Дауд, – предупредил Чужой. В его голосе отчётливо прозвучало обещание грома и молний: штормов, накрывающих флот и ничего не оставляющих после себя.              – Он мёртв? – требовательно спросил Дауд, сжимая в кулаке Глаз. – Ты запер его здесь? Ты, ублюдок, что ты сделал?              – Я спас его.              Дауд успокоился.              Абсолютной уверенности в голосе Чужого хватило, чтобы дать ему передышку; чтобы он сумел прорваться сквозь пелену возмущения. Дауд подозрительно посмотрел на бога.              – Что ты имеешь в виду?              Чужой наклонил голову, изучая его взглядом, и наконец разжал хватку.              Он немедленно сделал шаг назад, прижав Глаз к груди. Тот удивлённо запульсировал – и теперь, поняв, что это такое, Дауд старательно не думал о том, почему за удивлением последовал тихий, довольный гул.              – Насколько я мог, – продолжал Чужой, – я спас его. Это всё, что я смог ухватить, прежде чем он выскользнул из моих рук.              Дауд побледнел, глядя на шар.              – Его глаз?              Чужой вздохнул. Реакция была странно человеческой, равно как и страдальческое выражение, исказившее его бледные черты.              – На самом деле это не глаз, Дауд, – терпеливо сказал он. – Это лишь часть, небольшая часть того, что вы, смертные, могли бы назвать душой. И даже этот кусок удалось отвоевать с большим трудом.              Дауд нахмурился.              – Что случилось?              Губы Чужого искривились в оскале.              – Делайла, – выплюнул он, и Дауд никогда не слышал в его голосе столько яда. – Когда она стала частью меня, Бездна изменилась. Даже сейчас там остались отголоски её присутствия. Но до того, как Эмили заперла её, она сама захватила пласты Бездны: участки тьмы, которых даже я не могу коснуться.              Когда Чужой затянул его в Бездну, чтобы передать Глаз, Дауд подумал, что всё дело в жути нереальности. Он предположил, что раздрай объяснялся почти двумя десятилетиями его отсутствия, обвинил свои воспоминания. Само измерение казалось темнее, холоднее и враждебнее, чем раньше. Когда-то отдалённый звук китовой песни стал несмолкаемым грохотом, давящим на барабанные перепонки, прерывистым и диссонирующим.              Это казалось неправильным.              И разрушение самой Бездны было чем-то настолько извращённым, чего Дауд просто не мог понять.              – Я не могу дотянуться до него, Дауд, – сказал Чужой. – Ты понимаешь? Он в части Бездны, которая больше мне не принадлежит.              Дауд никогда не думал, что в голосе бога может звучать такое разочарование.              Это было ужасно.              Он опустил взгляд на Глаз, даже не пытаясь осознать, в какое космическое дерьмо вляпался на этот раз. Вместо этого Дауд задумался, как много понимала душа, заключённая внутри шара. Разумеется, достаточно, чтобы знать, что происходит; и определённо она обладала достаточным сознанием, чтобы иметь собственное мнение, ведь почему тогда его с такой силой тянуло утешить Эмили?              – Почему ты не отдал его Эмили? – спросил Дауд, поднимая глаза. – Из всех… почему я?              Чужой вскинул бровь.              – Потому что ты единственный, кто был в Бездне до того, как её запятнало присутствие Делайлы.              Дауд моргнул.              Знаешь ли ты, что в мире есть только восемь таких, как ты, отмеченных моим знаком?              Слова мягким эхом отозвались в памяти. Чужой, конечно, сказал это пятнадцать лет назад, но всё-таки…              – Что случилось с остальными? – тихо спросил Дауд.              Чужой поднял голову, разглядывая бархатно-чёрное небо над ними. На его лице проступило нечто почти меланхоличное, поразительно чуждое чертам, не знакомым с выражением эмоций.              – У гончих Аббатства отличный нюх на еретиков, – ответил он. – А мои отмеченные, как правило, горят быстрее прочих.              Дауд нахмурился, изучая шар в своей ладони. Мысль о том, что он с Корво – ну, теперь ещё и Эмили – остались последними, избранными Чужим, принесла меньше облегчения, чем должна была.              – Ты действительно не отмечал никого после Корво?              Чужой пожал плечами.              – У меня не было желания или необходимости в том, чтобы отмечать кого-то ещё.              Дауд прекрасно знал, как легко потерять интерес Чужого. В том, что его устроила роль наблюдателя на целых пятнадцать лет, не было ничего удивительного. Но тогда, предположил Дауд, для привлечения внимание божества нужен был действительно необыкновенный человек.              Бездна, Корво и вправду был любимчиком.              – Найди его, Дауд, – мягко сказал Чужой.              И когда Дауд вновь посмотрел на него, встречая взгляд бездонных чёрных глаз, он почувствовал, как по спине пополз ледяной страх от слишком человеческого беспокойства, которому не было места на лице бога.              – Найди его, пока он не потерян навсегда.