IV
18 ноября 2018 г., 01:58
Песня дня: Three Days Grace — Last To Know
хр о-очень не хорошая вещь должна сегодня произойти. Жопой чую. А жопа — серьёзный аргумент. К тому же, у меня был странный сон, будто бы чей-то голос меня зовет в темноте. Я оборачиваюсь и вижу темную фигуру, пытаясь разглядеть лицо, но оно тоже скрыто в тени. Слышу глухое: «Виноват… Прости… Виновна!» Потом чувствую теплое прикосновение к плечам и… Грустно. На меня накатывает такая волна чужой печали!
Хотя если подумать более рационально, то это просто неприятное сновидение, не более. С чего бы мне волноваться?
А может это лишь отражение моего собственного кошмара в голове, от которого сто пудов мой психолог бы начал посещать психолога?
Мне на протяжении всего утра не сидится на месте, что со мной? Ржу, непонятно над чем, шучу, опять-таки, с «акульей» улыбкой в 32 зуба, лихорадочно поглощаю том за томом, дорисовываю миниатюры, брошенные на потом еще года два назад, редактирую свои старые стишки… Даже за фоно села! Спустя столько лет ненавистной мной музыкальной школы (в частности сольфеджио) я достала пожелтевшие ноты Бетховенской «Лунной Сонаты», а потом начала тщательно подбирать на слух песни ЛСП страница за страницой, такт за тактом!.. Как это работает? Оксана Покровская, типичная раздолбайка, по факту посредственная ученица по всем предметам кроме литературы и то, благодаря природной склонности к балабольству, теперь роется в…дидактических материалах по алгебре, сдача контрольных по которой в конце года являлись чисто везением, и усердно штудирует материал следующего года!
(Заметки на полях: Гы, вот оказывается что за дичь была в конце года. Просто читаю названия того, что грядет: синусы, косинусы, тангенсы котангенсы, арктангенсы… Как бы сатану не вызвать).
19 августа 8:42, 2018
Забавно как, позабыв на несколько часов обо всем происходящем вокруг, я могу вновь сидеть, слушая всякую музыку без глупого «яжрокер», подбирать рифмы, выводя синие буквы по тесным голубым строчкам на тетрадном листе. А ведь с января, как оказывается, ничего не сочиняла! Аж слеза навернулась при воспоминании о созданном тогда, по-моему, слегка вымученном, но если отшлифовать, к примеру сейчас, некоторые моменты будет ништяк. К слову, сейчас отложила ручку в сторону, достала из шкафа «Лунастр» Щербы. Попиваю, кстати, такой ядрененький по крепости чаек, мой любимый Lipton, который мама специально купила и даже презентовала мне слойку с бананом. И почему все интересные мысли приходят только когда я что-нибудь жру? М-дем, одна деградация. Как меня потянуло читать вдруг детскую литературу? В июне я продиралась сквозь строфы «Евгения Онегина», а в конце августа внезапно вернулась к подростковому фэнтези. Прям явный шаг назад. Вроде обычное, тихое утро, тем не менее, что-то не чисто. Какая-то12:56
Короче, тут такое произошло… С чего бы начать? Пожалуй с того момента, как встала изо стола, отодвинула учебники, черновики и прочее. Меня попросили сворганить что-нибудь, и, вот странно, без возражений и с удовольствием я встала у плиты, пусть готовить, ох как далеко, не мой конек, (кроме распухшей гречки и слипшегося риса не получалось ничего сотворить, увы. Объявим же им, бедным, минуту молчания). Жуя в кои-то веки что-то свое и съедобное, вспомнила, что некто другой любил это занятие гораздо в большей степени, нежели чем я, как раздался мой записанный голос с очень упоротой интонацией, стоящий на звонке: «Тру-у-убку возми-и-и! И скажи алл-е-е-е!» Мой собеседник спросил насчет возможности сегодняшнего свидания, конечно же, с недвусмысленными намеками, что заставило множеству картин самого разного характера пронестись перед моими глазами, вызывая приятные мурашки, закрыть глаза и откинуться в кресле, но затем, чуть встряхнувшись, отказать. На удивленное «что это так» довольно не быстро дала ответ. Рассказать близкому человеку о своей болезни, которая тебя в худшем случае убьет, все равно, что прямым текстом сказать, что он для тебя ничего не значит. Тем более, что я окончательного подтверждения не получила. Однако лгать в лицо тоже поступок более, чем низкий, так что я решила отделаться туманным: «Я без понятия, короче, чем заболела, жду пока хоть один врач по *** вернется уже в город, но усе хорошо». Вадим, ясное дело, насторожился, аж выспрашивать начал таким образом, что еле отвертелась от на сто процентов откровенного: «Да отстань! Не видишь что ли, я не хочу, чтобы ты знал, что за звиздец пришел моему здоровью!» Однако Вадим не был бы Вадимом, если не догадался о моих мыслях. Вот, если по чесноку, то он отличается особой проницательностью, его сложно обхитрить. Но допрашивать теперь он стал по другой теме: что мы сделали для того, чтобы улучшить мое состояние. Перечислила некоторые методы, и парень внезапно начал давать весьма едкие комментарии касаемо знаний моих родителей в области медицины, чем вызвал бурю негодования. Ну нифига себе! А где ты был, когда все это разворачивалось?! Я такого не ожидала. Конечно, мой, скажем так, избранник обладает повышенной раздражительностью, впрочем, как я, что нас всегда сближало, нередко упрямством и какой-то подростковой импульсивностью, но. Но поносить встревоженных бедой родных маленькой (по его меркам), напуганной девочки — просто верх идиотизма и, главное, неуважения ко мне. Я скрыла накатившие слезы в голосе, спросила о его делах в надежде сменить тему. Он и предыдущий факт тоже почувствовал, пробормотал что-то по типу: «Да ты чего, серьезно?». От неловкости сего упущения с моей стороны я повесила трубку. Вытерла глаза. Вроде мне должно было полегчать после разговора с любимым человеком, чей голос всегда убаюкивал самое гадкое в душе. Сейчас же мой негатив почему-то, наоборот, мне возвращается, как бумеранг, ударяя так сильно по затылку, что я морщусь от боли. Естественно, не в духе Вадима так просто взять и не перезвонить. Я поднесла телефон к уху спустя четвертую-пятую его попытку, через миг пожалев о совершенном действии, ибо на меня вылилось столько упреков, обвинений, крика, переходящего на вопль. Я выслушала, не проронив ни слова. Всплывали в голове поучения родителей, от которых я отмахивалась все два года, что вряд ли этот молодой человек, состоящий в натянутых отношениях со своей семьей, сможет вдруг уважительно относиться и ко мне. Я считала подобное предубеждением. Да, он частенько говаривал о своих родственниках не в положительном ключе, что для меня было весьма эксцентричным. Вадим не производил впечатление злого и бездушного человека, напротив, я видела в нем столько прекрасных вещей, что порой казалось, словно он светится изнутри. Он всегда вдохновлял меня на какие-то абсолютно несвойственные моей эгоистичной личности поступки. Вадим, хотя и может поначалу сыпать колкостями, как еж сворачивается в клубок с недовольным фырканьем, только потом эта защитная реакция, образовавшаяся у него после таких тяжёлых событий жизни, что упоминать их просто не хватит моего дневника, постепенно сходит на нет. Он противоречив натурой. Равнодушен к незнакомцам и стоит горой за тех, кто ему дорог. Когда на меня свалилось это чудо два года назад, я не верила своим глазам и ушам. «Заслужила ли?» — радовалась. Со временем только я начала копать глубже и глубже. Я видела, что так близко к себе он не подпускал никого особо, посему дала обещание не обмануть его доверие. Оправдать такое отношение. Была постоянно одна-единственная проблема, которую я осознала только сейчас. Вадим никогда не любил меня по-настоящему. Я резко оборвала поток обид твердым: «Хватит. Хватит на меня кричать». Он, не ожидав подобного, прекратил меня осуждать. Его никто не любил. По крайней мере не проявлял заботы, поэтому он категорически отказывался её принимать. Он не знает, что значит любить. Вадим, как и я в прошлом, связывал себя с кем-то пагубной для себя безответной привязанностью, но не понимал зачем, из-за чего и происходили все его конфликты с собой. До меня дошла ещё одна вещь. Его бывшая девушка, которая была ему дороже всех, из-за которой он потрепал себе нервы знатно — моя лучшая подруга. В моей голове неожиданно всплыли отдельные отрывки фраз от них обоих, свидетельствовавшие об этом. И как впервые Александра о Вадиме отозвалась, и как она меня представила ему, и как он на то отреагировал, и как ему поначалу было, очевидно, скучно со мной, и все его непонятные ссоры и требования… Все сложилось, наконец, в общую картину. Я ему попросту надоела. «Да и катись ты к своей любимой девочке Саше! Ей же ты все это время дышал!» — со злостью кричала я про себя. Тогда-то, я и приняла первое в своей никчемной жизни взвешенное и взрослое решение, произнеся: «Знаешь, нам надо расстаться». И пусть он меня не простит за эту щемящую боль в груди! Пускай он ненавидит меня! Ненавидит всеми фибрами души! Со временем он забудет и об этой ненависти. Я всегда знала природу чувств холерика. Тогда ни претерпевая никаких возражений, я просто закончила затянувшийся разговор. Я ощущала его ошеломление, разочарование, как в любимой кукле, возможно, даже грусть, но заключила про себя, что, да, это решение верно, и причины оглашать ему будет крайне негуманно. Я буду нести их в себе. Слишком много ему надо узнать прежде, чем их огласит за меня какая-нибудь другая, хотя, надеюсь, что подобного не случится. После этого кошмара со мной у него будет все лучшее. Я слишком жестокая. К тому же, Вадим… не знает меня. Никогда не знал. Поэтому и ушёл на самом деле от меня первым. Мы намного раньше стали чужими в плане мышления, чем я стала ненужной ему ныне больной. Я, возможно, его уже не увижу через пару лет, возможно, даже, к сожалению, ничего не увижу. Сдалась ему калека, к которой он почувствует лишь жалость, едва заслышав? А я не буду согреваться холодными зимами его словами, пусть они останутся просто пустыми звуками… Я, наверное, для себя в первую очередь должна стать сильнее. Пора открывать глаза на реальность. Я не та тринадцатилетняя девочка прибежавшая к нему за утешением. Не та, кто теперь утонет в его невероятно темных глазах, не та, кто с улыбкой растреплет его непослушные волосы, не та, кто может, прикоснувшись к выбритой щеке ладонью, с тайным ликованием потянуться за поцелуем. Нет. Та, кто скажет ему заветные слова, ждет его дальше. А все, что между нами должно остаться в прошлом. Оно уже в прошлом. Новую жизнь, какой бы она не оказалась — короткой ли, длинной, счастливой ли, горькой, — я должна принять. Должна ее начать. Должна бороться, даже если придется несладко. Как бы я сильно не любила его, однако это была моя худшая любовь. Он был первый, кто ушел. Я буду первой, кто скажет, что все в порядке. Я поднимусь на ноги, смогу!..
