В саду тысячи без одной роз.

Идея показать Матильде мой сад пришла мне в голову не сразу. На самом деле, мне очень хотелось раздразнить её любопытство, пропуская часть комнат. Возможно, чтобы найти её, пытающейся войти в одну из запертых комнат. А потом я подумала о саде как о таком месте, где мне всегда хорошо и которое тоже было бы неплохо узнать той, кого я собираюсь однажды сделать своей. Но я не хочу, чтобы она знала дорогу туда, пока мы ещё не настолько близки, и я спрашиваю, будет ли она против не видеть ничего. Она кивает. Я завязываю ей глаза плотной тёмной материей, которая раньше была галстуком, а теперь без дела лежит среди тряпок. Сразу же я кладу руку ей на талию. Поскольку представлю себе, что такое оказаться в полной темное без возможности что-либо видеть. Свободной рукой я беру её за руку просто для поддержки. Нам надо подняться на три ступеньки к двери и спуститься с другой стороны всего с одной ступеньки. А потом пройти по прямой до помещения тепличного типа, но я петляю, чтобы запутать её, а потом оставляю ненадолго, чтобы ввести кодовый замок. Дверь тяжеловата, и открыть её получается не сразу. Потом я ввожу её внутрь, закрываю дверь и снимаю повязку. Кажется, её ароматы сшибают с ног, а я к ним привыкла, поэтому подвожу к некоторым кустам и рассказываю откуда привезла цветок, для чего он здесь и как будет выглядеть зимой. В определённый момент я чувствую как Матильда вцепляется в меня обеими руками. Кажется, она несколько потеряла сознание от цветов, хотя глаза открыты, и она даже пытается что-то сказать. Я даже не стала проверять, понимает ли она, где находится и что происходит. Просто закинула на плечо и понесла в дом. Да, мне не стоило вот так сразу затаскивать её в мой цветник. Зато теперь я знаю, что лучше держать их подальше друг от друга. Я захожу на кухню и осторожно усаживаю Матильду на стул, оставляя приходить в себя. — Розовый чай. Вот что поможет. — Решаю я и завариваю чай из цветов, лично выращенных мной. Обычно его аромат бодрит меня, поэтому я ставлю чашку перед Матильдой и иду прогуляться, не думая что она придёт в себя скоро. Когда я возвращаюсь, она уже пьёт чай. — Не слишком крепко получилось? — Не знаю, что находит на меня, когда я спрашиваю. Я не собиралась ничего спрашивать о чае. — Нет, это…восхитительно. — Девушке и правда нравится, но я не верю своим ушам. К тому же, мне хочется сделать что-нибудь безрассудное и глупое. Поэтому я подхожу и беру эту самую чашку и сама отпиваю из неё. «В Японии это было бы эквивалентом поцелуя. Просто не прямого.» В моей голове звучит голос моего друга юности, который однажды сказал мне это, когда я взяла его бутылку с водой. Мне просто хотелось попить после тренировки. Конечно, свою воду я оставила дома. С другом мы подрались. Я сказала, что, если ещё раз от него такое услышу — не видать ему подарка на день рождения, который я уже приготовила и спрятала. Теперь это воспоминание вызывало только улыбку. Я перестаралась. Чай крепкий, он здорово ударяет в голову. Чтобы не показать этого и пойти немного вздремнуть, я говорю: — Если вы уже достаточно пришли в форму, почему бы вам не проявить мастерство готовки и не порадовать нас обеих вкусным обедом. После этого я поднимаюсь к себе и ложусь на спину, прикрыв глаза. Это ощущение восхитительно. Нет, я вовсе не надеюсь на то, что мне сейчас принесут обед из трёх блюд, десерт и свежесваренный компот, наоборот, я рассчитываю на то, что Матильда поднимется сюда. Но этого не происходит, а я расслабляюсь, забывая всё на свете. Но, поскольку я никогда не сплю крепко, из полусна меня выводит сигнал телефона: на кухне срабатывает система пожаротушения, и умная машина спрашивает, надо ли вызывать пожарных, скорую или кого-нибудь ещё. Я твёрдо нажала «нет». Если включилась система пожаротушения, значит, должно было появиться пламя. Если появилось пламя, то Матильда могла пострадать. Если Матильда пострадала, то я готова причинить физический вред себе. Итак, я спускаюсь вниз и обнаруживаю, что моя кухня теперь больше похожа на жертву потопа, а по стенке сползает Матильда со слезами на глазах, а по ладони течёт кровь. Я знаю этот вид. Он кричит о том, что вина за всё это лежит на ней, а ещё что только что она проиграла внутреннюю борьбу, которая была жизненно важна для неё. На самом деле, мне неважно, в каком состоянии находится кухня. Всё, что меня заботит — человек, тонущий на моих глазах. Я поднимаю Матильду на ноги и обнимаю. Мне надоело разыгрывать роль обычного работодателя, я перехожу на «ты» и вру про страховку. Мне и в голову не пришло бы застраховать что-то столь прозаичное, как техника. Или дом. Конечно, жалко, если что-то случится, но не смертельно. Поэтому я веду перепуганную до смерти девушку в свою ванную. Сейчас ей нужно немного внимания и много тепла. Так я выясняю, что она до невозможности стеснительная. Я уступаю, потому что знаю, что это ненадолго. Через какое-то время она перестанет замечать такие пустяки. Я не привыкла ходить спиной вперёд, поэтому больно стукаюсь о бортик ванны, а потом сажусь на пол, чтобы было удобнее разговаривать. Рука натыкается на ткань. Я бросаю ненужные предметы одежды в корзину для белья. Терпеть не могу, когда вещи разбросаны, но положение серьёзное, поэтому я подавляю чувство раздражения. В конце концов, семейная жизнь — это разбросанные здесь и там носки, не так ли? Я хочу поддразнить Матильду и говорю: — А апокалипсис на кухне ты устраиваешь каждый раз, когда готовишь? Я не имею в виду ничего плохого, просто подтруниваю, но девушка обижается и протестует: — Только…по большим праздникам! Её обида достаточно сильна, и я стремлюсь сразу же исправить положение. Я делаю то, что раньше очень часто делала Алексис Калимаки, но чего никогда не делает Алексис Гудблад. Я пытаюсь попросить прощения. Но мне не отвечают, и я злюсь. Но не даю волю этому чувству, а вместо этого говорю: — Учти, я поворачиваюсь. Потому что я играю по правилам. И уважаю стеснительность Матильды. После этого я медленно встаю, ощущая каждый сустав и опираюсь о бортик ванны. Моя девочка смешная с этим надутым, заплаканным, почти несчастным лицом. Я не выдерживаю и касаюсь её губ совсем легко. Она не сопротивляется, и я целую снова, на этот раз ощутимее. Она неловко пытается ответить мне тем же. Затем я целую в последний (я для себя так решила) раз и отодвигаюсь. Теперь, когда я полностью владею вниманием Матильды, я говорю: — Мати, прости меня. Я не должна была говорить то, что сказала. Мне правда очень жаль. Мир? Я стараюсь сделать так, чтобы голос звучал мягко. Это даётся мне с трудом. Я давно отучилась просить. И привыкла приказывать. Но я знаю, что отношения не построишь на принуждении. Можно направлять, но желание второго человека должно быть достаточно сильным, чтобы следовать в этом направлении. — Мир. Мне тоже не стоило устраивать филиал Ада на твоей кухне. Эти слова звучат как музыка для моих ушей. Я улыбаюсь, но совсем слегка, чтобы она не увидела. Потом обещаю принести одежду и оставляю её одну на некоторое время. Сначала надо привести в порядок кухню и понять, что произошло. Я быстро устанавливаю, что загорелась сковорода, для этого не надо обладать большим умом. Вокруг оказались разбросаны овощи. «Пыталась потушить? Пирогами, и блинами, и сушёными грибами.» Я вооружилась ведром, тряпками, моющим средством и привела помещение в относительный порядок. Подумав, что вожусь с этим уже долговато, отправилась наверх, взяла пару полотенец и банный халат, после чего постучала в дверь ванной. Это было непривычно, но, если поводом будет Матильда внутри, то я не против повторить этот опыт её пару-тройку раз. Когда я вхожу, она стоит под душем в полный рост. Внутри меня всё сжимается. Я принимаюсь разворачивать полотенце, чтобы отвлечься от приятных мыслей. Полностью взяв над собой контроль, я улыбаюсь. — Если ты уже всё, выключи воду и спускайся ко мне. — Говорю я, потому что девушка неподвижно стоит под душем и смотрит на меня, а вода продолжает течь. Мне не нравится, когда вода течёт без дела вот так. Но об этом я расскажу, возможно, в другой раз, если когда-нибудь вообще расскажу. Кажется, кредо Матильды «Никогда не смотри под ноги, и будь что будет». Потому что она спотыкается о бортик ванны, и мне приходится её ловить. Конечно, возможно, было бы лучше разок пропустить падение, чтобы показать, что я не всегда буду рядом в таких ситуациях, но потом я думаю о том, сколько раз она упала до этого. И сколько из них она могла бы не столкнуться с землёй, если бы я была рядом. Всё это проносится в моей голове, когда я сушу Матильду и помогаю одеться. Чтобы избежать ещё какого-нибудь инцидента с полётами с грацией камня, я подхватываю её на руки и несу в постель. Это кажется самым логичным местом после ванны. Что потом? Ничего интересного. Первым делом надо привести в порядок руку Матильды, о которой я не забыла, несмотря на кухонные дела. Ещё я пытаюсь спросить у неё, с чего же всё началось, но это заканчивается новой порцией расстройства, и я больше не пытаюсь. Наоборот, решаю, что, раз девушка доверилась мне, то настало время проявить чуть больше инициативы. Когда она находится в моих руках, я испытываю что-то вроде гармонии с миром и с самой собой. Но внезапно она высвобождается и спрашивает: — Разве ты…не хочешь меня? Хоть чуть-чуть? Вопрос застаёт меня врасплох. Я пытаюсь подобрать правильные слова, чтобы не оттолкнуть её сразу и чтобы дать понять, что решать, начинать ли нам более серьёзные отношения, предстоит не мне, а ей. И, конечно, она ещё не знает о моих условиях для отношений, которые я установила после одного из своих болезненных падений. Точнее, падение было только одно, но запомнилось мне надолго. После этого разные люди пытались войти со мной в более личные отношения, но мои условия не нравились никому. Но говорить об этом сейчас я не хочу. Я достаю телефон, чтобы проверить почту. Сначала мне кажется, что ничего фатального не произошло, но потом натыкаюсь взглядом на необычный текст на моём родном языке. Я собираюсь прочитать сообщение, но Матильда внезапно говорит: — А я не умею готовить. Я решаю, что почта подождёт и решительно откладываю телефон в сторону. Это признание со стороны девушки. Оно стоило ей достаточно. Если она последовала моему совету и начала говорить со мной, тем лучше. Я делаю то, чего давно хотела: роняю её на спину, ни на секунду не отрываясь от неё. Её слабость и ощущение контроля над ситуацией пьянят меня, но я всё ещё держу себя в руках. Раздразнив Матильду как следует, я отступаю, пока не поддалась жесточайшему соблазну. Конечно, дыхание выровнять удаётся не сразу. Кажется, я хвалю её, а потом слышу бурчание и вспоминаю о том, что обеда сегодня ещё не было. И мы идём готовить. Я должна сказать, что она неплохо управляется со всем, когда спокойна. Пока я командую, всё идёт хорошо. Как только выпускаю её из-под контроля, ситуация стремится пойти под откос. Я этого не допускаю. Готовить я умею, потому что когда я была маленькой, мама учила готовить мою сестру. У Элени не получалось, а мне нравилось дразнить её своими успехами. В конце концов, это полезная привычка. Когда живёшь одна, не всегда хватает сил или желания идти в ресторан, а из того, что есть в холодильнике, всегда можно сделать что-нибудь на скорую руку. Больше всего мне нравится печь, это требует терпения, времени и любви. И я не имею стереотипов относительно способностей альф и омег. Моя сестра так и не научилась прилично готовить. Я могла бы открыть свой ресторан при желании, но больше мне нравится готовить для маленьких компаний хорошо знакомых мне людей. Раньше их было больше, но и я раньше была другим человеком. Я думаю о том сообщении, что пришло мне на телефон. Поэтому я не замечаю, что пора доставать шарлотку. Матильда напоминает мне об этом. Десерт получается на удивление вкусным. Наверное, потому что мы пекли его вдвоём. Мы много молчим, но это очень уютное молчание, которое происходит только между очень близкими людьми, когда слов не надо. После того, как мы моем посуду, я отправляю Матильду исследовать комнату и говорю, что, если она хочет что-нибудь там изменить, я с радостью сделаю это, пусть только напишет список. Сама я нехотя поднимаюсь к себе, беру телефон и впиваюсь взглядом в несколько подзабытые, но такие любимые буквы. Новости неприятные: отец заболел. Меня очень хотели бы увидеть дома, я и сама хочу ненадолго съездить, но мне не позволяет работа. Я хочу отправить ответ, но потом передумываю. Нет ничего хуже отрицательного ответа. Меня поймут правильно, если я притворюсь, что вовсе не получала никаких вестей из дома. Через какое-то время я слышу стук в дверь и пугаюсь. Затем вспоминаю, что теперь живу не одна, успокаиваюсь и говорю: — Входи. Матильда заходит несколько нерешительно и говорит: — Если я буду жить здесь, наверное, надо забрать мои вещи и предупредить хозяев квартиры… — Надо. Молодец, что напомнила. — Я не хочу думать о своих проблемах сейчас, поэтому радостно берусь за решение её вопросов. Потом оглядываю её критическим взглядом и заключаю, что для поездки за вещами так сойдёт. Я достаю из шкафа два больших чемодана и спускаюсь с ними вниз. Матильда смотрит на меня с недоумением. Я закидываю чемоданы в багажник и приглашаю девушку занять пассажирское место. Она соглашается, и мы едем. Впервые я вижу место её обитания лично. Когда я собираюсь выйти, она останавливает меня жестом и спрашивает: — А зачем ты…пойдёшь со мной? — Как зачем? Я не позволю тебе тащить чемоданы, будь это даже самые лёгкие чемоданы в мире. — Но…мне особенно нечего собирать, правда. — Что ж, у тебя нет особенного выбора, сладкая. Либо я иду с тобой и несу твои вещи, либо я нанимаю людей, которые сделают это за меня. Что ты выберешь? — Ладно, пойдём. — Обречённо говорит она. Я выгружаю чемоданы, и мы идём к подъезду. Район довольно тихий. Здесь очень удобно убивать и прятать трупы. Сюда не полезет полиция. Попавший сюда лишь раз обречён. Меня передёрнуло от мыслей об этом месте. И как только здесь мог жить кто-то вроде Мати? Итак, мы поднимаемся на четвёртый этаж. Квартира распахнута настежь. Я вхожу первая, вооружаясь съёмной ручкой от чемодана. Внутри тихо, но это может быть только первым обманчивым представлением. Я медленно обхожу помещение. Это крохотная квартирка с двумя малюсенькими комнатками, кухней и ванной комнатой. В первой комнате пусто, а во второй храпит какой-то тип в одних трусах. Я тыкаю его ручкой от чемодана. Он не реагирует. Тогда я несильно бью его. Он разлепляет глаза, явно ничего не понимая. Я настроена на разговор, как бы мне ни было противно. Из-за моего плеча на него посмотрела Матильда и прошептала мне на ухо: — Это хозяин квартиры. Увидев кудряшки девушки, мужчина встрепенулся, встал и заявил заплетающимся языком, тыкая в неё пальцем: — Ты н-не запла…ик…тила за квартиру. — Неправда. Я отдала деньги вашей жене. — Ответила Матильда. — М-мы развввелись, так что мне ты тоже долж…ик…на! Он попытался отодвинуть меня своими пухлыми вялыми пьяными ручонками, я несильно врезала ему ручкой от чемодана чуть ниже поясницы. Он охнул и осел. — Советую слушать внимательно. Леди сказала, что она уже платила. Что там с женой твоей — не её забота. Так что заткни варежку, одевайся и уматывай. — Что ты несёшь, женщина? — Он начал разъяряться. Я вздохнула. Хотела ведь по-хорошему. Но сегодня не судьба мне решать вопросы так, как я хочу. Поэтому я приближаюсь. Он ещё не знает, что я задумала. Наклоняюсь к его лицу, смотрю в глаза несколько секунд, не дожидаюсь, пока он начнёт плеваться и прикладываю ручку от чемодана к его затылку с некоторым ускорением. Он вырубается. — Давай, сладкая, собирай быстренько что тебе надо и пойдём отсюда. — Я поворачиваюсь к шокированной девушке, она не шевелится. Я подхожу к ней и глажу по плечам. Она переводит взгляд на меня. Я улыбаюсь. — Давай. Поспеши. — Повторяю я. Она кивает и идёт в ту комнату, что больше. Я почему-то радуюсь, что это именно так. Она действительно собирается быстро, но я не зря взяла два чемодана. Обратно мы уходим быстро и тихо. Я расслабляюсь только дома. Когда мы заходим внутрь, я отпускаю чемоданы, подхожу к Матильде, кладу руки ей на предплечья и говорю: — Поэтому если у тебя какие-то проблемы, если хоть что-нибудь происходит, если тебя беспокоит что-нибудь, не молчи. Говори мне. Говори со мной. Не пытайся решить всё одна, хорошо? Я пытаюсь посмотреть ей в глаза, но она отводит взгляд. Я не настаиваю и спрашиваю: — Мне не очень хочется готовить ужин, так что предлагаю тебе поужинать в городе. Какую кухню ты предпочитаешь? Я ожидаю всего от молчания до обидных шуток, но она выдаёт тихое: — Мне всё нравится. Давай ты просто выберешь и всё? Мне не нравится такой ответ, но я заношу чемоданы в комнату Матильды и говорю: — Тогда ты можешь переодеться. Уже через час мы едем в город. Я решаю, что сегодня день чего-то маленького и семейного, поэтому заезжаю в небольшой итальянский ресторанчик, где всегда пахнет мукой, маслом, томатами и радостями жизни. Матильда казалась задумчивой. Блюдом дня оказалась пицца. Какая — я не помню, но это не имело значения, потому что я пыталась понять, что происходит с моей девочкой. Как помочь тому, кто замыкается в себе от всего мира вместо того, чтобы поделиться своими тревогами? Хотелось встать и треснуть кулаком по этому несчастному деревянному столу, но я помнила о том, что ярость пугала людей вокруг. Вот если бы это был Стаматис, это лишь привлекло бы его внимание, для него это норма, но Стаматиса здесь нет, есть только не самое счастливое перепуганное существо в голубом платье с поясом. Хотя было бы проще покричать друг на друга, а потом сесть пить чай, как мы с братом часто делали в детстве. Снова атакуют мысли о доме. Сейчас я не могу. На носу переоборудование одного из моих проектов, и я должна присутствовать лично. Из задумчивости меня выводит то, что Матильда садится рядом и кладёт голову мне на плечо. — Пойдём домой, я устала. — Говорит она. Я соглашаюсь, подзываю официанта и оплачиваю счёт, оставляя на чай. Дома Матильда сразу уходит к себе, а я поднимаюсь к себе не в силах больше пытаться предлагать свои услуги. Когда я уже легла и пытаюсь заснуть, в дверь стучат. — Входи. — Говорю я. — Алексис, там что-то скребётся в моей комнате. — Сообщает девушка чуть дрожащим голосом. — Что ещё скребётся? — Я не хочу вставать, но она стоит на пороге моей комнаты и не уходит. Я со вдохом поднимаюсь с постели и иду с Матильдой вниз. В комнате всё тихо. — Ложись. — Говорю я. — Я посижу здесь, пока ты не уснёшь. Я сажусь на одну половину кровати. Матильда нехотя натягивает на себя одеяло и ложится. Через некоторое время я слышу странный скрип. Проверяю шкаф и окно. Всё спокойно. Выхожу за дверь, там тоже тихо. Я не люблю шутить такими вещами, хотя и уверена, что всему можно найти логическое объяснение. Но скрип повторяется, и я не могу установить его источник. — Так и быть, пошли. — Я зову девушку с собой, чтобы не разбираться потом с последствиями психологических травм, к тому же, мне и самой неприятно находиться там, где что-то неспокойно. Итак, мы снова поднимаемся ко мне. Матильда счастливица. Она засыпает, едва коснувшись головой подушки. А я долго ещё не могу сомкнуть веки. Когда я просыпаюсь, оказывается, что тело затекло, потому что Матильда удобно устроила на мне руку и ногу. Я вздыхаю. Ещё очень рано. Мне следовало бы поспать ещё, но я не могу. Поэтому я очень осторожно встаю и иду делать разминку. Тело резко против любых движений, но этот этап я знаю слишком хорошо: забросишь хотя бы один день — проведёшь в бездействии неделю, запустишь тело, потом будет больнее. Поэтому я разминаюсь и иду в душ. После этого отправляюсь в другой угол комнаты, включаю там небольшую лампу и читаю. Матильда просыпается, когда я подхожу к концу последней главы. Сначала она удивлённо озирается по сторонам, выскакивает из-под одеяла и спешит к двери, чтобы спуститься вниз, но стукается о дверь. — Не советую торопиться. Меня не будет рядом каждый раз, когда ты захочешь упасть. — Бросаю я, с удвоенным интересом впиваясь глазами в страницу. Матильда не реагирует и бежит вниз. Через какое-то время до меня доносится грохот. Я спускаюсь, чтобы посмотреть, в чём дело. На кухне всё не так плохо. Стул валяется в стороне. Он даже не повреждён. Матильда сидит на полу с кастрюлей в руках. Вид ошарашенный. — И зачем тебе это было надо? — Спрашиваю я, а самой мне безумно смешно. — Утреннюю овсянку сварить тебе…ну, и себе тоже. — Немного удивлённо отвечает она. — Я не ем овсянку на завтрак. Я буду гренки с сыром. И кофе, сваренный в турке. Но всё это я приготовлю себе сама, а ты пока вставай, ставь кастрюлю куда-нибудь, переодевайся и возвращайся. Я беру сковороду, намереваясь исполнить задуманное. Матильда, как я надеюсь, собирается сделать то, что я попросила. По крайней мере, к завтраку она возвращается в футболке и джинсах. — Ты кофе пьёшь с молоком или со сливками? С сахаром или просто так? — Спрашиваю я, наливая ароматный напиток сначала ей, а потом себе. — С молоком. С сахаром. Две с половиной ложечки, пожалуйста. — Говорит она. Мы завтракаем очень спокойно. А потом я иду за своим ноутбуком и ставлю его перед девушкой, когда возвращаюсь. — Это моя почта. Если тебе не очень трудно, я бы попросила читать письма и заносить встречи в календарь. Следующие несколько часов мы потратили на работу, а потом я сменила повязку на руке Матильды. Рана заживала хорошо. За месяц я перебралась в офис, выделив Матильде отдельную площадку. Иметь личного помощника — просто замечательно. Кажется, мы замечательно освоились друг с другом. По крайней мере, ещё ни с кем мне не было так хорошо, как с ней. Я не сказала ей, но установила слежку за её телефоном, чтобы всегда знать о её местоположении, чтобы прийти на помощь в случае опасности. Это подсказала мне интуиция, которая никогда…никогда меня не подводила, хотя очень хотелось бы, чтобы всё было наоборот хотя бы иногда.