В саду тысячи без одной роз.

Перед тем, как заняться бумагами, которые я на острове должна была подписать по настоянию родителей, я решила убедиться, что Матильда не скучает. Всё-таки, я привезла её сюда из эгоистических побуждений, а вовсе не от большой любви. Так что мне было за себя немного стыдно. Я обошла весь дом, заглянула во двор, даже прошлась по близлежащим улицам, но не нашла её. Зря я заставила себя поверить, что папа и брат способны уследить за такой егозой, как моя хорошая, славная, любимая, неусидчивая омега. Поняв, что я ничего не найду, если не расспрошу кого-нибудь, я вернулась домой. Интуиция подсказывала мне, что действовать надо быстро. Отец сидел в холле и разгадывал кроссворд в газете. — Ты не видел Матильду? — Спросила я, замерев напротив него. Во время разгадывания его невозможно было отвлечь от посасывания кончика карандаша, а мысли его уносились в такие дали, из которых не выберется и сам чёрт. Поэтому надо было давить своей аурой как можно сильнее. Я даже начала медленно над ним склоняться, чтобы яснее обозначить своё присутствие. Наконец, его взгляд более-менее прояснился, он оттолкнул меня, я сделала несколько шагов назад и повторила вопрос. — И нечего отвлекать порядочных людей от важных дел. — Размеренно начал он, словно перед ним расстилалась вечность. У меня же этого времени не было, поэтому я подошла, положила руку ему на плечо и спросила ещё раз тоном, далёким от дружелюбного. — Купаться ушла твоя подруга. — Купаться? Куда? Когда? — С полчаса назад. Я спросил, знает ли она, куда идти. Она радостно так кивнула и посмотрела на меня как на идиота. — Конечно она знает! Естественно, как на идиота! Я же водила её на запретный пляж. И не один раз. Ещё бы ей не быть радостной! Ох, отец…- Я надеялась, что она хотя бы не сразу полезла в воду. Я же рассказала только про скалу, а вот про коварное течение ни слова не упомянула. Я ругала себя за всё, надеясь, что глупостей натворить она не успеет. Рассудительная Матильда ни за что не полезет туда, куда не просят. Она не станет заплывать дальше, чем мы уже плавали. Наверняка она поймёт, что не зря я так старалась оградить её от того участка моря. Так я рассуждала, пока бежала до пляжа на всех парах. В боку неприятно закололо, но темпа я не сбавила. Есть ещё вероятность, что я доберусь до неё раньше, чем море. И тогда мы спокойно всё обговорим. Я возьму с неё обещание, что она не пойдёт больше купаться одна, да ещё и на ночь глядя. Я всегда буду думать о том, что говорю и не буду с пренебрежением отзываться о береговой охране. Точно! Они же могли увидеть её и последовать за ней. Конечно, вкатают штраф, но что такое штраф по сравнению с драгоценной жизнью? Я старалась мыслить позитивно. На душе было очень противно. Совесть кусалась больнее собак-охранников во дворах людей, у которых мы порой воровали оливки. Ну почему…почему я ей не сказала? Почему она умчалась, не предупредив меня. Меня, а не отца. Ну, хотя бы Стаматиса, тот бы сложил два и два и отвёл бы на безопасный пляж. Конечно, людей там намного больше, но и никаких неприятностей не случится. Он бы даже лично за ней проследил, пока она не наплавается до одури. На пляж я вбежала на грани. Дыхание окончательно сбилось. Я видела как маленькая, почти незаметная отсюда фигурка зачем-то плывёт дальше, чем мы заплывали ещё утром. Я позвала её во всю мощь лёгких, но она ничего не услышала, самозабвенно плывя всё дальше. Я ещё надеялась, что ей надоест, она развернётся обратно, опасности можно миновать, до течения оставалось ещё порядочно…но уже вскоре её начало сносить всё дальше в море. Не медля больше ни секунды, я вошла в воду и поплыла так быстро, как мне это позволяло уставшее за день тело и сбитое дыхание. Конечно, с помощью течения я добралась бы быстрее, но тогда я потеряла бы из виду ориентир, который позволял определить, где плыть безопасно. Поэтому грести пришлось упорно и перебарывая себя. Море начинало волноваться, и мне это совершенно не нравилось. Человек, попавший в спокойные воды в лапы этой скале, чаще всего начинал паниковать, терял чувство ориентации в пространстве и тонул. Иногда его прибивало потом к берегу. Часто без каких-либо частей тела. Ещё чаще сильно обглоданного рыбами, которые нашли сей деликатес. Но ещё чаще не находили вообще никакого тела. Его навсегда забирало себе беспощадное море. Я не хотела терять ту, которую нашла так недавно. Поэтому, едва доплыв до места и увидев опускающуюся под воду голову, я испытала смесь облегчения и волнения. Я подняла её тело над поверхностью настолько, на сколько это позволяла застрявшая нога. Вдобавок она дёрнулась, всем существом устремившись вверх, так что по мне пришёлся весьма внушительный удар. Но я была рада уже тому, что она находилась в сознании и способна была двигаться. — Тише, Мати, это всего лишь я, слышишь меня? Я. Попробуй спокойно продышаться, ладно? Я тебя держу, ты не утонешь. Держать её было самым большим счастьем. Она откашлялась, выплёвывая воду. Я подождала, пока она хотя бы немного придёт в себя и отдышится, хотя с каждой минутой ситуация становилась опаснее. — Вот так. Хорошо. — Я старалась показать, что ничего страшного не происходит, что мы обязательно попадём домой. — А теперь сделай очень глубокий вдох, а потом такой же выдох, хорошо? Мы нырнём, и я освобожу тебя. На счёт «три» мы немного опустились под воду. Я нашла ту расщелину, в которую угодила нога моей несчастной, перепуганной любимицы, немного повозилась с освобождением, а потом вытащила нас обеих на поверхность. Матильда совсем замёрзла и приобретала всё более синий цвет. Я старалась как можно скорее выбраться, но плыть было нужно прилично. Я чувствовала усталость, мышцу правой ноги начинало сводить. Всё, что я знала сейчас: я не могу бросить человека на моей спине. На берегу началось какое-то копошение. Я не очень хорошо понимала, что происходит, но с уверенностью могла сказать, что это нечто хорошее, потому что в такую погоду, когда ветер крепчает, а море начинает вздуваться и посылать на берег пенных баранов, нормальные люди сидят дома. Значит, это помощь. Я не ошиблась в своих выводах. Усиленно загребая руками воду, я заметила как по поверхности что-то ползёт. Длинное и коричневое. С большими красными шарами через равные промежутки. Я узнала канат из нашего гаража. С ним мы учились плавать. Его отец погружал в лодку, когда выходил в море. Из-за него часто ссорились мои родители. И именно за него я схватилась, когда до него доплыла. При всей надёжности и силе он имел один недостаток: был слишком коротким, так что мне пришлось изрядно потрудиться, прежде чем я ухватилась за самый кончик. Теперь я не беспокоилась о судьбе вовсе. Отец и брат вытащат нас. Я была рада этому обстоятельству, поскольку давно уже не плавала в настоящем море. Давно не нагружала мышцы такими упражнениями. К тому же, с дополнительным грузом в лице Матильды, которая как-то совсем притихла у меня за спиной. Я начинала беспокоиться за неё с новой силой. Когда мы были уже близко к берегу, я отпустила канат и встала на дно ногами, уверенно выходя на берег. Отец и брат сматывали верёвку со всей доступной им скоростью. Мы вместе не отдали Матильду морю, которое ненавидело отдавать то, на что положило глаз. Я ненадолго опустила моё сокровище на землю, только чтобы растереть ногу как следует. Конечно, полотенце никто из мужчин взять не догадался. Отец взял на себя канат. Стаматис подхватил Матильду, но у неё был такой потерянный вид, она собиралась в поисках чего-то, но явно не видела. Единственное, что было ясно — она хотела свободы. Я подошла к брату и протянула руки. Он сначала упирался, но всё-таки передал мне Матильду. Она сильно дрожала. Оказавшись у меня на руках, она скрестила ноги у меня за спиной, положила подбородок мне на плечо и держалась. Я подхватила её и поспешила было домой, но меня остановила береговая охрана. — Купались в неположенном месте? — Высокий и наглый брюнет в дурацкой шляпе уставился на меня в упор. Я попыталась их обойти, но они нацелили на меня свои смешные палки. — Так что это мы здесь делаем? — Другой, более плотный, пониже использовал уже угрожающий тон. — Слушайте, ребята, она иностранка. И она не знала о том, что купаться там нельзя. Отпустите с миром, а? — Я попыталась прикинуться круглой дурой, надеясь, что логика «сами мы не местные» прокатит. Но я нарвалась не на тот тип людей. Они хотели отволочь нас в их будку, до которой топать и топать, чтобы оформлять там как правонарушителей, но на моё счастье отец пошёл той же короткой дорогой, что и я. Он когда-то служил в охране, поэтому только один его взгляд заставил обоих парней попятиться. Я вздохнула с облегчением, но ничего не сказала. Начался мелкий холодный дождь. Только этого нам не хватало для полного счастья. Домой я почти бежала. Матильда то ли заснула, то ли просто потеряла сознание, но постепенно перестала держаться, пришлось закинуть её на плечо, чтобы нести было удобнее. Как только я добралась до дома, пошла сразу наверх. Свет, как ни странно, горел везде. На половине пути на лестнице меня окликнула снизу мама: — Куда мокрыми ногами по мытым полам, а ну…- Увидев синюю Матильду и моё глубоко безрадостное лицо, она судорожно схватила нательный крестик и принялась шёпотом отчаянно молиться. Возможно, я действовала против всех правил, но это не было для меня главным. Главным было сделать что-то для Матильды. Я набрала тёплую ванну, сняла с омеги купальник, опустила её в воду и принялась медленно воду нагревать. Когда почувствовала, что температура воды несколько горячее, чем я планировала, остановила процесс и залезла в воду сама. Матильда не просыпалась, а я медленно и методично растирала жизненно важные точки на её теле. Медленно, но верно она становилась приятного живого розового оттенка. Я высушила её с небольшими трудностями, но справилась и унесла в постель. Затем вернулась в ванную, чтобы прибраться и спустилась вниз. Мама сидела перед иконой и всё так же неистово шептала молитвы. — Мне нужно немного твоего внимания, дорогая мама. — Сказала я спокойно, хотя голос так и норовил задрожать или вовсе сорваться. — Это касается этой твоей…девочки? — Ты тоже переживаешь, я знаю, хотя строишь из себя суровую непреклонность. Если не за Матильду ты сейчас молишься, то за то, чтобы в доме не было трупа. Немного цинично, но таково любящее материнское сердце. — Да. Её самой. Мне нужна аптечка. И ещё телефон, но ты и сама знаешь чей. Хочу с ним проконсультироваться. Знать, что он думает по этому поводу. — Аптечка там же, где и всегда. Я напишу тебе телефон. Но лучше бы ты не связывалась ни с ним, ни с этой… — Мама. Я уже сделала свой выбор. Как ты не понимаешь? Разве не было у тебя так с папой? Был же он «тот самый». Я знаю, что был. — Я чуть не добавила, что знаю это, потому что лично читала дневник, но запнулась. И вместо этого развернулась и пошла за аптечкой. По дороге я прихватила бутылку водки и стакан. Поднимаясь наверх, я чувствовала только груз ответственности за происходящее. Когда я открыла дверь комнаты, Матильда лежала поперёк кровати, свесив голову вниз. Одеяло, конечно, лежало на полу. И вся она пылала. В первую очередь я уложила её обратно, затем занялась ногой. Серьёзного ничего не оказалось, всего лишь содрана кожа от слишком резких движений. Я обработала её мазью и наложила сверху повязку. Затем я постаралась привести Матильду хоть в какую-то степень сознания, чтобы заставить сделать хотя бы пару глотков водки. Мне всегда помогало, когда я чувствовала недомогание, поэтому подумала, что лишним это точно не будет. К моему большому сожалению, ни один из способов не привёл к желаемому результату. Если я подносила стакан к её губам и заставляла набрать в рот немного алкоголя, она выплёвывала его обратно. Если я сама набирала в рот немного, чтобы влить ей его посредством поцелуя, она отталкивала меня (и откуда только силёнки брались), и напиток лился почему-то по мне. Прекратив бесполезную войну, я переодела Матильду в чистое и унесла в комнату Элени, думая потом сменить постельное бельё. Затем я переоделась сама и отправилась звонить своему худшему островному врагу: врачу, который лечил меня и сестру сколько я себя помню. Он ответил не сразу, а когда ответил, больше был удивлён моим звонком, чем слушал меня. Поэтому я заставила его приехать. Думала, что он заинтересуется и сразу придется за профессиональные раздумья и перестанет спрашивать меня, какими же это судьбами, на острове ли я и всё прочее. Стало даже немного противно: мы даже не были друзьями. Пока я ждала его, сидела рядом с Матильдой, которая стонала во сне. Когда он соизволил явиться, сразу стал спрашивать, кто такая Матильда, как мы оказались здесь и прочее из жизни. Мне захотелось ему врезать, но я взяла себя в руки и сказала: — Мне просто нужно ваше профессиональное мнение. В первый и последний раз в жизни. Я хотела уже начать, но не знаю, с чего. Точнее, я знаю, но она отказывается. — А, так вот зачем ты меня звала. Так-так, посмотрим. На удивление, он подошёл к моему вопросу с исключительно профессиональной точки зрения. И даже снабдил меня тем, что нужно вкалывать внутривенно. Я немного похлопала глазами от удивления, подумала, что всё не так уж и плохо, что люди со временем меняются, но, выходя из комнаты, чтобы его проводить, наткнулась на отца, который, казалось бы, просто из большой любви к оружию полирует свой тесак. Что ж, во многих отношениях хорошо иметь отца. Это давно забытое чувство грело теперь мою душу. Первый укол я поставила незадолго до полуночи, когда Матильда беспокойно ворочалась с боку на бок, вздрагивала и время от времени взмахивала разными конечностями. Мне не спалось. Я решила оставить кровать полностью ей, а сама устроилась на полу в старом спальном мешке. Конечно, он был мне маловат, но это явно было лучше, чем голый пол. За следующий день Матильда не просыпалась по-настоящему. Только на время открывала глаза, обводила комнату взглядом, который не выражал ничего, я пыталась заставить её выпить тёплой воды, но она только отворачивалась. Я с сожалением качала головой. Брат приносил еду мне наверх. Я обязательно хотела, чтобы при пробуждении первым, кого она увидит, была я. Именно поэтому старалась не отлучаться надолго. Так же я попросила Стаматиса помочь мне с постельным бельём. Болезнь не была приятной сама по себе, но к тому же с Матильды катился пот, будто она была в бане. Стоило только лёгкому порыву ветра пробраться под одеяло, либо уголку одеяла отогнуться, она начинала дрожать, так что я вооружалась полотенцем, которое замачивала в горячей воде и сухим полотенцем, обязательно протирала Матильду и переодевала в другую пижаму, унося в другую постель, сухую и тёплую. Чаще всего даже тогда она мёрзла, тогда я ненадолго ложилась рядом, только чтобы создать тепло, так ей необходимое. А потом оставляла спать дальше. Я пыталась занять мозги бумагами, всё равно больше ничего делать не оставалось, но, пока Матильда не пришла в себя, я только переживала. Так что отложила бумажную возню до лучших времён. Иногда мне казалось, что Матильда проснулась, что она даже зовёт меня, но каждый раз это оказывалось ложной тревогой. На вторые сутки я была готова кричать от отчаяния. Оказывается, я не привыкла к долгому долгому молчанию. Оказывается, реакция Матильды была мне нужна больше всего на свете. Оказывается, нет ничего лучше совместного времяпрепровождения. Ближе ко второй половине дня я услышала шевеление со стороны кровати, а потом стон. Я на коленях подползла к кровати. Матильда лежала лицом ко мне, её глаза открылись. Я обрадовалась осмысленности во взгляде. — Мати. — Этим я хотела выразить всё: восторг от её пробуждения, переживание за её состояние, любовь к её голосу, её лицу, просто радость, что она есть. — М? — Её голос был надтреснут. Она явно была ещё сонной, не совсем готовой к взаимодействию. Я протянула ей свой коктейль. Только недавно брат принёс мне обед. Я подумала, что он пойдёт ей на пользу. Витамины, да и вообще какая-никакая, а еда. Зарядка для организма. Глотала она с небольшим трудом, но на лице читалось удовольствие. Когда напиток кончился, она тяжело вздохнула. — Принести тебе ещё? — Я очень надеялась на положительный ответ. Это её первое «хочу» с тех самых пор, как мы прибыли сюда. Пусть и в несколько необычной форме. Поэтому, не теряя времени, я помчалась вниз, чтобы мне налили ещё. Конечно, напиток готовила мама, и она ни за что не раскроет секрет рецепта, но она сильно удивилась, что понравился он ей. Обратно наверх я бежала с единственной мыслью: «только бы не уснула, пока я не вернусь». Когда я вернулась, она лежала всё в той же позе. Всё с тем же удовольствием она принялась за вторую порцию. Сердце моё пело и плясало. — Холодно. — Сообщила коротко Матильда, покончив с напитком. Я откинула одеяло, чтобы проверить состояние постельного белья, возможно, поправить подушки, подстелить что-то ещё, но Матильда просто насквозь промокла, поэтому мёрзла. Я попыталась поднять её, чтобы проделать уже знакомую операцию с полотенцами, но она особо жалостливо пискнула, я сразу почувствовала себя чудовищем. Решение пришло быстро. — Хорошо. Подожди немного. Я сейчас. Сейчас! — Первым делом пришлось вспомнить, где в нашем доме находятся грелки. Затем я наполнила их кипятком. На всякий случай взяла две и вернулась к Мати. Одну я пристроила ей под стопы, а другую под шею, после чего для более быстрого эффекта легла рядом сама, прижав её к себе и укутала нас одеялом как можно плотнее. Жарко было невыносимо, но Матильда перестала дрожать и вскоре уже сладко сопела. От волнительных событий я тоже прикорнула ненадолго. Когда я проснулась, Матильда полностью лежала на мне. Я подумала, что спящая она несколько тяжеловата, но это приятная тяжесть. Мне было до безумия жаль эту идиллию разрушать, но нужно было всё проверить. Я убрала остывшую грелку. Вторая и так валялась на полу. После этого с большим трудом мне удалось сесть. Я очень старалась не потревожить омегу. Затем я полностью закутала её в одеяло и опустила ровно на то место, где лежала сама, чтобы не нарушать тепловой баланс. На моей памяти пробуждение от холода было одним из самых неприятных, поэтому я постаралась сделать всё, чтобы она продолжала мирно спать. В общем-то, я собиралась принести завтрак, чтобы мы могли трапезничать вдвоём, но по дороге завернула в душ. Кажется, я потеряла счёт времени под тёплыми струями воды, а когда опомнилась, быстро накинула первое попавшееся и побежала за завтраком. Когда я донесла его и вошла, ты стояла, нагнувшись и раскинув руки в стороны. То ли очень неуклюжий реверанс, то ли начинающий эквилибрист. Я не решила, что мне это напоминает больше. За то время, что я ставила поднос, ты успела выпрямиться и отклониться назад. Я подошла к тебе, чтобы надёжно прижать к себе. — Ты трясёшься точно листик на ветру. Ложись- ка обратно в постель. — Чувствуя твою дрожь, я хочу сделать как лучше и поднимаю тебя. Кстати, зачем ты вообще встала? Всё, что пожелаешь, можешь попросить у меня, ты же знаешь. Но, раз встала, значит, чувствуешь себя лучше, а это безумно радует. — Нет. — Твоё дыхание почти обжигает мне ухо. Я удивляюсь. Разве ты не хочешь скорее выздороветь? — Почему? Что такое? — Таким же шёпотом спрашиваю я. — Туалет. — Просвещаешь меня ты. С моей стороны было глупо не подумать о твоих физиологических потребностях в первую очередь. Ощущая себя тупицей по всем пунктам, я спокойно направляюсь в сторону туалета и решаю подождать тебя снаружи, помня о твоей гордости. Ну, в конце концов, мы ещё и не женаты, чтобы я чувствовала себя в праве нарушать границы твоего личного пространства настолько бессовестным образом. Удивительнее всего и даже несколько пугающе доносится твой смех из-за двери. Я думаю, что это всё из-за лекарства. В конце концов, оно сильно действующее и кто знает, сколько побочных эффектов имеет, кроме изученных. Ты выходишь, всё так же трясясь. Пользуясь тем, что ты стоишь, я снова подхватываю тебя и несу в ванную, где проделываю фокус с обтиранием и пижамой. После чего укладываю в заранее приготовленную постель. — Как ты? — Теперь я могу хотя бы отчасти удовлетворить своё любопытство. Знать, конечно, я хочу совсем другое, но начинаю об этом, иначе ты снова замкнёшься и ничегошеньки мне не скажешь. — Нормально. — Ты вполне уверена в том, что говоришь. Я радуюсь этому, я думаю о том, что неплохо бы тебе поесть и вспоминаю, что поднос с завтраком в другом конце коридора. Я приношу его. Ты прикачиваешь напиток в два счёта, а вот в тёплой ещё и, между прочим, сладкой! каше ты долго ковыряешь ложкой. Я отвлекаю тебя и умудряюсь скормить целых три ложки. Но ты меня быстро раскусываешь и потом уже не реагируешь, так что мне остаётся только поставить поднос обратно на пол. Я беру тебя за руку и говорю то, что тревожило меня всё это время: — Ты меня напугала. И папу. И братца тоже. Даже маму. — После моих слов ты опускаешь голову. Нет, я вовсе не собиралась тебя обвинять! Наоборот, хотела сказать, как я рада, что всё обошлось. Но твой вид говорит о том, что в любой момент ты можешь запросто расплакаться. Я расцеловываю всё твоё лицо. Но мне этого мало, я хочу ощущать тебя, твоё дыхание, твоё сердцебиение, поэтому обнимаю и долго-долго не отпускаю. Ещё я думаю, стоит ли тебя попросить никогда больше меня не пугать. Прихожу к выводу, что нет, не стоит. Я всегда буду за тебя переживать, что бы там ни было. Потом думаю, стоит ли запретить тебе ходить на тот пляж одной. И снова думаю, что это довольно глупо. Во-первых, ты теперь сама ни за что туда не пойдёшь, а во-вторых, даже если бы и пошла, ты бы опасалась. Я переживаю, как бы не отбить тебе желание вообще контактировать с водой после такого. Отпустив тебя и усевшись на некотором отдалении, я спрашиваю: — Хочешь отдохнуть? Ты качаешь головой и тянешь ко мне руки. Я наклоняюсь. Ты обнимаешь меня. При этом я чувствую, что твоя температура поднялась. Ты мёрзнешь. Я расцепляю твои руки, и ты смотришь на меня с непониманием и обидой. Я забираюсь к тебе под одеяло и притягиваю к себе. Одеяльное царство для тебя сейчас лучшее лекарство. На следующей неделе у меня день рождения, но я стараюсь забыть об этом и почти умоляю всех поступить так же. Ты всё ещё очень слаба, мы ходим только по нашей комнате. Восстанавливаться тебе трудно, да ещё и ты отказываешься принимать лекарства, а от уколов и вовсе стараешься уклониться. Их я ставлю, когда уверена, что ты крепко спишь. Конечно, мама ужасно недовольна. У неё уже было всё запланировано (без меня, хорошенькое дельце), гости приглашены (да ладно, ма же не виделись…-цать лет), меню составлено (нет, серьёзно, это переходит все границы). И вот теперь я лично обхожу этих милых людей и сообщаю им, что мы переносим всё на неизвестный срок. Причины я выдумываю самые нелепые от неблагоприятного гороскопа до волнений в Янцзы об одном только упоминании об Алексис Калимаки. Кажется, все более-менее довольны, кроме, конечно, мамы. Она ворчит каждый день. В один из дней я захожу к тебе, а ты сидишь подавленная в длинной рубашке поверх пижамы и спрашиваешь: — Это правда, что у тебя день рождения на этой неделе? — Да, но откуда ты это взяла? — Ну, тут твоя мама убиралась. Я, конечно, мало что поняла, она всё-таки говорила по-вашему, но «Алексис» и «день рождения» я поняла. И потом я подумала, что, если бы он был в следующем месяце, она бы не стала так ворчать, но, раз ворчит, значит, он близко. Я застыла у двери в шоке. Конечно, Матильда у меня просто невероятно способная, но я надеялась, что ей понадобится больше времени, чтобы начать разбираться с моим языком и вообще со всем, что меня окружает. — Понимаешь, в чём штука, сладкая. — Я постаралась говорить своим обычным тоном, что было несколько трудно, потому что я хотела, чтобы всё было по-моему. И ещё потому, что Матильду не стоит волновать, от расстройства она может схватить ещё что-нибудь. А я обещала ей вернуться домой скоро. — Так в чём же? — Оказывается, я задумалась, и теперь Матильда приняла оборонительные позиции, снова бросая мне вызов с обидой. Я подошла и села рядом с ней, обняла одной рукой: — Я не согласна праздновать свой день без тебя. И не хочу утомлять тебя, заставляя выдерживать шуточные конкурсы и игры. Когда за дело берётся мама, не обходится без посиделок и танцев. И я не хочу, чтобы ты пропустила тот момент, когда я буду неловко загребать песок ногами и невообразимо махать руками, потому что я училась танцевать много и безрезультатно. Я не хочу больше проживать мгновения в гордом одиночестве, как раньше. Я хочу, чтобы ты была в моей жизни. И, если ты не можешь поучаствовать в этом, то и я этого не хочу. Договорились? Итак, в ответ на мой вопрос она обняла меня. Голос был подозрительно высокий, а звуки подозрительно носовыми: — Извини, что порчу тебе праздник. И правда, на этот раз она собиралась плакать всерьёз и долго. — Ничего ты не портишь, запомни это. — Я лишила её возможности дышать ртом, запечатав его поцелуем. Это не сильно её убедило, но плакать она расхотела, судя по лицу. Я принесла ноутбук, чтобы мы могли посмотреть какой-нибудь лёгкий фильм. Мне безумно нравилось слушать её комментарии по поводу нелогичных действий героев. Как только пошли титры, я сказала: — Оставляю ноутбук тебе. Если устанешь, просто поставь его на пол и спи. Нам с братом надо помочь соседям в саду. В любом случае не скучай. Если вдруг к тебе поднимется отец, я разрешаю тебе заговорить его. Ну, всё, я ушла. Конечно, было нечестно оставлять Матильду одну думать над тем, что она узнала. Но Стаматис пообещал прийти помочь за меня. Брат всегда делает что-либо, вообще не задумываясь о последствиях, будто у других людей нет других занятий. Да, сад — это прекрасно, я не спорю, но нельзя же заставлять меня идти туда обманом. Хотя, возможно, временное расставание не повредит. Вернувшись из сада в земле, мы с братом выглядели не лучше оборванцев. Отец едва пустил нас на порог, хотя, конечно, позже говорил, что это только шутка. Отмывшись, я пошла посмотреть, как дела у Матильды. Она спала. Выключенный ноутбук стоял на полу. У меня возникло дикое желание посмотреть историю поиска, но передумала: вдруг она хотела оставить в тайне что-то важное. Вдруг она изучает язык с помощью машины и хочет меня удивить. В таком случае я не хочу ей мешать. Остаток недели проходит спокойно. Впрочем, это неудивительно. После того, как я сообщила брату всё, что я о нём думала, он больше не обещал никому ничего за меня. В субботу мы с Матильдой впервые вместе спустились по лестнице к обеду. Она была так вдохновлена успехом, что не могла думать ни о чём другом, как начать активно изучать окрестности. И ночью она долго не могла заснуть, всё ворочалась с боку на бок и вздыхала. Утром мы проснулись очень рано, чтобы успеть на утреннюю службу в церкви на другом конце острова. Я оставила Матильде записку, надеясь, что уж в такой чудесный день точно ничего не произойдёт. По возвращении же из церкви, войдя в дом первой, я ещё из холла увидела нечто красное, явно от какой-то жидкости, ведущее на кухню. С бьющимся сердцем я влетела на кухню. Всё пространство было усыпано мукой, включая Матильду. В миске сиротливо лежали взбитые яйца, а в маминой лучшей кастрюле лежали нарезанные яблоки. Я отругала себя за необдуманность поступка. Надо было разбудить Матильду и доехать спокойно на машине. Без дальнейших вопросов я вызвала неотложку. Неизвестно, как долго она здесь лежит и что могла себе повредить. Только вчера же начали так хорошо спускаться по лестнице, а сегодня такое. Судя по почти полностью выдернутому ящику стола, удар не должен был быть слишком сильным. И зачем она только решила ввязаться в готовку? Она же совсем…совсем не дружит с кухней. А потом до меня дошло: пресловутый день рождения, будь он проклят. Она хотела приготовить для меня мой собственный деньрожденьевский пирог. Ох, и зачем я вообще разговаривала с ней на эту тему, если она меня совсем не слушает. Я разозлилась и даже решила не ездить никуда, а оставить её в наказание одну, но не смогла. Она же хотела как лучше и старалась для меня. Я тяжело вздохнула, начиная уборку. Всё равно нельзя оставлять всё в таком виде. Я чувствовала себя обессиленной и потерянной. Да, пожалуй, Матильду и правда преследуют несчастья. Но я уже знаю, как это исправить! И мне надоело, что мама воротит нос от происходящего. Вот как пойду в церковь и как выложу всё на духу священнику! А он нас как поженит, и тогда сразу всё будет хорошо. Мы будем делить несчастья пополам. В конце концов, нет ничего невозможного и неразрешимого ни для поздней Алексис Калимаки, ни для одной из Алексис Гудблад. Хотя, конечно, этот вопрос тоже стоило решить. На самом деле, ужасно надоело разрываться между двумя своими ипостасями. Нужно уже выбрать одну. Но так, чтобы никто не мешал и не давал советов. Когда скорая приехала, я, естественно, поехала с Матильдой. Эти- то точно не поняли бы её. Так что придётся мне побыть переводчиком, пока она не начнёт понимать мой родной язык.