В саду тысячи без одной роз.

Касаться кончиками пальцев. Наслаждаться временем, проведённым вместе. Играть с волосами, убирать их за ухо или со лба. Дышать любимым человеком и не мочь им надышаться. Защищать свой дом, своё место и свою семью. Видеть улыбку на её лице. Помогать почувствовать собственную значимость. Прижимать к себе словно в попытке впитать. Попытаться увидеть мир её глазами. Положить две целых и ещё четверть ложки сахара в чай, но помнить, что в кофе класть надо три (она будет отрицать и говорить что-то про две с половиной, но украдкой всё равно положит ещё половину ложки в свой кофе). Видеть её смешной, угрюмой, спокойной, выдернутой из равновесия, наливающей воду в кружку, пытающейся дотянуться до высокой полки, танцующей, строящей рожи, в общем, любой и пытаться запомнить все грани, потому что, какой бы она ни была, она остаётся милой и симпатичной. Я думаю о том, что было до неё и удивляюсь скоротечности времени и его изменчивости. Вот лет десять назад мне бы не пришло в голову неподвижно сидеть даже без книжки в руке, просто потому, что кто-то вздумал примоститься отдохнуть на моём плече. С присущей мне нежностью я бы переложила человека, оставив его в более подходящем месте. Пять лет назад я бы ни за что не включила инстинкт мигрантки с острова и не стала бы пытаться спасти ситуацию в большинстве случаев. Два года назад я бы не подумала, что готова обменять финансовое благополучие, природную разумность и что-то вроде устойчивого склада жизни на счастливое лицо одного конкретного человека. В конце концов, я стремилась к тому, чтобы однажды полюбить и быть любимой в ответ по крайней мере вполовину так же сильно. Я и мечтать не могла, что всё сложится настолько замечательно, что, пожалуй, лучше быть и не могло. Уже первый час утра, о прогулке остаётся только вспоминать с удовольствием. Мати спит, и во сне она прекрасна. Такая умиротворённая и спокойная, воплощение самой милоты человеческой. Мне не спится, так что я глажу мою девочку кончиками пальцев по открытым частям тела. Хотелось бы и мне заснуть так же уютно, даже если пришлось бы перед этим хорошо поворочаться. Но сон упорно не идёт, по краешку сознания ходит мысль, которую я никак не могу поймать, хотя кажется, что благополучие, моё и Матильды, зависит от этой дразнящей козявки, которая начинает отдаваться пульсирующей болью в виске. В таких случаях Алексис Гудблад обычно выпивает обезболивающее, которое является по совместительству снотворным, ни о чём не беспокоится и готовится решать проблемы по мере их поступления. Не видя, почему бы Алексис Калимаки не поступить так же, я спускаю ноги на пол, игнорирую тапочки и иду на кухню. Квартира странно тихая. Кажется, звуков не издаёт ничто, даже всегда активная техника почему-то молчит. Я не из тех, кто входит в тёмный подвал с фонариком и спрашивает у убийцы «Кто здесь?» Но даже мне становится не по себе. Всё равно придётся включить свет, чтобы найти эти чёртовы таблетки. Я уверенно нажимаю на включатель, а лампочка с громким треском сгорает, оставив меня, ослеплённую вспышкой, в полной темноте. Ну, прекрасно, что. Снаружи даже вездесущие фонари выключены, хотя, казалось бы, до дня Земли или как-там-его-называют ещё далеко. Итак, перспектива менять лампочку в полной темноте ожидаемо не радует. Я разворачиваюсь, чтобы поискать фонарик или телефон, чтобы найти хотя бы таблетки, чтобы лечь спать, как вдруг в углу что-то шевелится. Я оборачиваюсь, вооружаясь первым, что попалось под руку (увы, в данном случае это тёрка) и жду, пока нечто пошевелится снова. Когда это происходит, волосы на загривке встают дыбом, а я делаю очень удачный бросок в угол, чтобы прижать тёркой…пакет, шевелимый ветром, время от времени подувающим из открытого окна. Звук при этом такой, будто ударили тёркой по кафелю. Н-да, похоже, пора мне лечить нервы. Посмеявшись над собой, я комкаю пакет и закидываю в один из ящиков стола, надеясь вспомнить о нём только завтра и прибрать куда-нибудь в более подходящее место. После я всё-таки иду за телефоном. Но, оказавшись в комнате, где так тихо спит моя жена, я ложусь рядом и уже не хочу никуда идти. А потом решаю, что не так уж мне это нужно на самом деле. Минут через десять я вообще засыпаю, размышляя о том, какие же всё-таки причудливые бывают движущиеся тени на обоях. Пятью часами позже, проснувшись в холодном поту, я первым делом думаю: о каких тенях могла быть речь, если все фонари были выключены? Впрочем, предыдущая ночь вообще казалась ненастоящей, будто её выдумал мой мозг, чтобы жизнь малиной не казалась. А всё из-за маленькой, но очень назойливой и настырной идейки где-то в глубине подсознания. Матильда спит, и я не собираюсь её будить, к тому же чувствую себя так, будто по мне прокатился асфальтоукладчик. Так что я закрываю глаза и счастливо засыпаю снова. Когда я просыпаюсь, а скорее, меня будят, я даже не совсем понимаю, в чём дело. Потом осознаю, что тёплые губы моей жены оставляют почти невесомые, но в то же время крайне приятные поцелуи по всему моему лицу. Я пытаюсь притянуть Матильду к себе с закрытыми глазами. Мне хорошо, очень тепло, к тому же, я вовсе не собираюсь вставать, даже не знаю, почему. — Вставай, соня, уже половина восьмого. — Уклоняясь, произносит нараспев омега, пытаясь стянуть с меня одеяло. — Хоть три часа дня, мне всё равно, я не вылезу отсюда. — Сообщаю я, не отдавая одеяло жене. — Что это с тобой? — Вместо того, чтобы продолжать борьбу, она ложится рядом и обнимает меня. — Плохо спала. — Объясняю я, а сама пытаюсь разлепить глаза. Веки точно свинцом налились. Я даже подумываю о том, чтобы попросить Матильду помочь. Но потом отбрасываю эту идею, вспомнив, что где-то в мировой классике был уже такой персонаж, который просил ему веки поднять. Я тру глаза с небольшим усилием, наконец, открываю, чтобы тут же зажмуриться. Во-первых, свет слишком яркий, это очень неприятно. Во-вторых, в глазах ужасно сухо. Мне приходится долго моргать, чтобы смотреть более-менее нормально, хотя и с прищуром. Некоторое время мы лежим молча. Утро довольно приятное, тихое, и вставать мне совершенно не хочется. — Хочешь, я сварю тебе кофе? — Интересуется Матильда, водя указательным пальцем по моей шее и ключицам. Хочу ли я кофе? Пожалуй, да. Очень даже не против. Особенно если учесть, что ощущение раздавленности не прошло, что необычно. Алексис Калимаки не чувствует себя плохо, не простужается, не болеет и не имеет права на ошибку. Так она решила для себя, и так могла продолжать достаточно долго. Когда Матильда возвращается с подносом, на котором кроме большой кружки ароматного напитка ещё и лежат круассаны, я улыбаюсь и пытаюсь сесть, чтобы было удобнее. Мышцы отзываются ноющей болью, кости тут же стреляют ломотой. Я охаю от неожиданности. Что же такого я делала, что заработала себе это? Всё равно заставляю себя сесть и даже улыбнуться. — Что такое? Где-то больно? — Обеспокоенная омега ставит поднос на прикроватный столик и садится рядом, кладя руку на мои колени. — Нет, всё в порядке, правда, я просто немного устала. Да. — Я киваю, протягивая руку за своей едой. Матильда отдаёт мне поднос, но на её лице застывает недоверие. Итак, я вгрызаюсь в круассан и запиваю его кофе. Однако, к своему удивлению, не ощущаю запаха и вкуса. В голову ударяет что-то вроде огромного молотка, я тут же хватаюсь за больное место, но от растирания становится только хуже. На глаза наворачиваются позорные слёзы. Алексис никогда не расклеивается, потому что дала себе такое обещание, так что же происходит? В чём дело? Неужели собственное тело может так предать? — Что тебе принести, Дану? — Ласково спрашивает Матильда. — Дану? — Удивляюсь я, несмотря на чудовищную боль, которая, впрочем, начинает немного утихать. — Знаешь, ты слишком прочно ассоциируешься у меня с водой. Я долго думала, но пришла к выводу, что звать тебя «дикарка» или «островитянка» — слишком прямолинейно. А всякие «котики-зайчики» слишком по-зоопарковски, ну, таким образом я и пришла к мифологии. — Надеюсь, ты имеешь в виду кельтское значение «Дану», а не индуистское. — У меня находятся силы съязвить, и я чуть не получаю за это по лицу. Но вместо этого, решительно убирая поднос, Матильда прижимается ко мне. — Эй, всё в порядке, правда. Я отдохну, и всё будет хорошо. — Уже машинально я запускаю пальцы глубже в её шевелюру, чтобы сделать несколько массажных движений. — Нет уж. Не лги мне тут. Кто вчера нырял в воду, не раздеваясь, а на все мои увещевания говорил, мол, «жарко», «высохну», «ничего не будет», вот кто, а? — Матильда отодвигается, чтобы смотреть мне в глаза, когда говорит. Её щёки наливаются алым, а глаза блестят. Ну, подумаешь, я хотела немного повеселиться, такое случается с людьми. И, да, на улице было достаточно тепло, чтобы высохнуть и спокойно дойти до дома, где, кстати, я сразу приняла горячую ванну, а для профилактики ещё и употребила вина. И даже достаточно горячего чаю. И вообще, я всеми силами пыталась сделать так, чтобы моя жена смеялась, а вместо этого теперь она на меня дуется за это. — Будь другом, принеси какой-нибудь тазик или что ещё. — Вместо внятного ответа бормочу я, наблюдая весёлые звёздочки перед глазами и чувствуя как желудок скачет по всей брюшине, весело пританцовывая что-то в ритме чечётки. Честное слово, я на это не подписывалась. Может, правда не стоило лезть в холодную воду в одежде? Да нет, что за глупости, на острове я всегда так делала, и ничего никогда не случалось. Так почему же надо было начинать сейчас? Пришлось оставить мысли до того момента, как желудок избавится от всего, что успел накопить за последнее время в заботливо подставленную женой посудину. Ощущения были самые мерзопакостные. И ещё начался этот непонятный озноб. Пополоскав рот водой, я откинулась на подушки, чувствуя как комната покачивается, будто я в лодке при ветерке. — А теперь, моя дорогая, позволь мне позаботиться о тебе. — В руке своей жены я вижу градусник. — Нет, дай мне отлежаться, женщина, я буду в порядке. — Я пытаюсь держаться стоически, но в моём состоянии мне трудно сопротивляться натиску решительно настроенной Матильды. Как только она вынимает градусник, тут же заламывает руки. — 38, Алексис. 38,2. Надо срочно что-то делать. Я вызову врача. — Не надо врача. — Как представлю этих типов, которые в основном воспринимают меня как ходячий материал для опытов, так мурашки бегут по коже. Я вполне могу просто полежать здесь, попить водички, может быть, с антибиотиками, так и быть, но я точно не хочу, чтобы кто-то приходил сюда, а тем более не пойду к ним. — Ты с ума сошла? Конечно, можно было бы дать тебе что-то проверенное, если бы у тебя было немного за 37, но не больше. — Слушай, просто дай мне телефон, и я тебе обещаю, что врач будет здесь, ладно? — Я думаю об одном человеке, который действительно мог бы помочь в данной ситуации. Мы знакомы со времён университета. Конечно, учились на разных факультетах, а познакомились на одной из вечеринок, на которую я почему-то пошла, хотя по условиям сделки не должна была. Мы не виделись уже порядка восьми лет, поэтому теперь звонить немного странно, но это лучше, чем ехать к совершенному незнакомцу, или чтобы незнакомец переступал порог моего жилища. — Без фокусов? — Зная меня в достаточной степени, Матильда мне не доверяет. Я восхищаюсь ей, потому что я действительно могла бы сделать что-нибудь особенное. Но в данной ситуации я чувствую себя слишком слабой, чтобы сделать что-то не по плану. Я протягиваю руку за телефоном и несколько раз сжимаю и разжимаю пальцы, чтобы потребовать мне его отдать. Матильда с недоверием протягивает мне устройство и садится рядом. Я разблокирую устройство и улыбаюсь: эта фотография с Матильдой, где она такая живая и естественная, мне ужасно нравится. Но сейчас приходится искать номер Линды. Надеюсь, она не сменила этот номер. Когда в трубке после гудков раздаётся бодрый голос с густым и сочным южным акцентом, я даже расслабляюсь. Ох, Линда Перрола, как же мне не хватало этого прекрасного голоса, а я об этом даже не знала. Сразу вспомнилось необузданное веселье, причину которого я уже не помню. — Линда Перрола к вашим услугам. — Говорит голос, делая слишком раскатистое «р», и я почти вижу как улыбаются глаза той, кто это произносит. — Калимаки. — Отвечаю я, пытаясь вспомнить, как я звучала в прошлом, но получается не слишком хорошо. Скорее даже немного фальшиво. — М-м. Какие люди. Не виделись прилично, так что же заставляет тебя вспомнить обо мне сейчас. — Теперь губы явно опускаются в неприветливой гримасе. И это даже не вопрос, а скорее что-то вроде иронической усмешки. — Так уж получилось, что я не хочу, чтобы из меня сделали чучело и поместили его в какой-нибудь музей, ладно? — Я улыбаюсь во все 32. В своё время мы немало шутили об этом. Но теперь, кажется, поезд ушёл, и я даже начинаю жалеть об этом. — И почему это должно меня волновать? — Голос становится глубже и спокойнее. Она действительно не собирается мне помогать. К тому же, ей интересно, и она собирается поиграть. — Потому что…потому что мы друзья? — Я делаю несерьёзный тон, надеясь, что так будет лучше. — Ответ неверный. — Холодно доносится из трубки. — Потому что твоя профессия — приводить людей, попавших в беду, как раз вроде меня, в порядок? — Мой голос меня подводит. Всё слишком серьёзно. А жаль, Линда была одним из немногочисленных персонажей, с которыми мне и правда нравилось проводить время. Но что там она ответила, я не услышала, склонившись в новом приступе тошноты над тазиком. Поэтому Матильда без труда завладела телефоном, ушла в другую комнату, а минут через 10 вернулась совершенно довольная, убрала телефон и гордо сообщила: — Через час она будет здесь. При этом её щёки воинственно пылали, да и сама она будто вернулась с поля битвы, а вовсе не из другой комнаты после звонка. — Не знаю, как тебе это удалось, спасибо, конечно, но…ты не могла бы больше так не делать? — Оказывается, быть слабым ещё менее приятно, чем я помню. Больше всего я сейчас хотела бы оказаться в тёмном, тихом, тёплом уголке, где могла бы спать днями напролёт. — Нет, не могла бы. Я твоя жена, и, если понадобится, то и на Марс слетаю, чтобы ты была здорова. — Она такая восхитительно горячая, когда это говорит. Несмотря на тяжесть и слабость, я думаю, что с удовольствием сейчас приласкала бы свою ненаглядную, вот только у неё настроения явно нет, к тому же, вдруг это что-то серьёзное, а я не хочу её заражать. В течение часа она ходит туда-сюда по комнате, заложив руки за спину, время от времени бросая на меня встревоженные взгляды. Когда я пытаюсь шутить, смотрит укоризненно, так что вскоре я прекращаю свои попытки и вплываю в полусон. Слышу всё, но глаза не смотрят, а мозг отказывается анализировать. Звонок в дверь отдаётся неприятным звуком в голове. Хочется заткнуть уши и заныкаться куда-нибудь. — Привет, Джейн. — Говорит голос Линды оценивающе, а потом она испускает восхищённый свист. — Матильда. — Сурово поправляет моя жена. — Не начинай, Линда. — Я надеюсь, что получится крикнуть, но получается невнятный писк. — Что-что? Кто там что сказал? — Судя по звукам, она уже близко. А я всё ещё сижу, желая оказаться в другом месте. Наконец, Линда заходит. Это я чувствую по пряному аромату, мгновенно наполнившему комнату и очень удивляюсь этому обстоятельству: ещё недавно я и кофе не чувствовала. — Привет. — Говорю я, силясь снова открыть глаза. С третьего раза даже получается. — Ну, здравствуй, Калимаки. Говорят, ты собралась помирать. — Весело замечает жгучая брюнетка, засовывая мне градусник. Я пытаюсь сопротивляться, но это не помогает. Мне на ухо она шепчет почти нежно: — Я здесь не ради тебя, просто стало любопытно посмотреть на твою Джейн, так что будь хорошей девочкой, иначе я уйду. — Не Джейн, а Джейн Лу! — Яростным шёпотом опровергаю я, хотя становится немного грустно. — 38,7. Слушай, это и правда плохо. Что ты такого делала? — Я сижу с закрытыми глазами, поэтому не вижу выражения её лица, но чувствую как с меня стягивают одеяло и майку. Я даже забываю сопротивляться. — А ты подросла. — Судя по голосу, Линда удивлена в приятную сторону. Но когда эта ледяная штука прикасается к тёплому многострадальному телу, я дёргаюсь изо всех сил. Из-за этого попадаю прямо в добрые руки старой подруги, которая использует ситуацию в свою пользу. — Честное слово, Линда, у меня уже есть жена, ты мне нравишься, но ты как-то поздновато. — Я улыбаюсь, мягко отстраняясь. — Так Джейн — твоя жена? — Пожалуйста, перестань её так называть. Она уже сказала, что её зовут Матильда. — Какая ты стала скучная, Калимаки. Вся такая приличная и приторная. Когда про тебя крутили репортажи по ТВ, казалось, ты интереснее. — Не припомнишь ещё несколько подобных пассов со стороны доблестных журналистов? Не ты ли тогда беспокоилась, правильно ли меня собрали? — Ладно. Твоя взяла. — Так какой там будет вердикт, доктор? — Озноб? Ломота? Тошнота? Я киваю, не в силах ответить. Честное слово, будто она ничего не замечает. Потом она задаёт ещё несколько вопросов, я отвечаю, она кивает. — У тебя грипп. — Сообщает Линда твёрдо. И я ей верю. Её опыту остаётся только завидовать. В комнату входит Матильда, неся чай на подносе. Одну кружку, красивую, она вручает Линде. Другую, большую, протягивает мне. Я беру её с удовольствием, едва замечая какой она температуры. Главное, могу погреться о неё. — Джейн, ты уколы ставить умеешь? — Интересуется врач, потягивая чай с большим удовольствием. Матильда, скрестив руки на груди, отрицательно качает головой. — Что ж, если температура будет дальше расти, придётся тебе заняться. Значит, так: выбираешь самую больную мышцу, ждёшь, пока она напряжётся и всаживаешь иглу по самое основание, а потом содержимое шприца вдавливаешь полностью. — Жизнерадостно сообщает Линда просто чтобы позлить меня. Я не злюсь, мне совершенно всё равно. Хочется только, чтобы она уже ушла, тогда я смогу отдохнуть. — Ну, мне, пожалуй, пора. Сейчас напишу, что ей давать, Джейн. — Линда берёт бумажку с печатью и начинает строчить. — Что за история с Джейн? — Интересуется Матильда, хмурясь. — Она тебе не рассказывала? — Линда невежливо тыкает в меня пальцем. Я делаю знаки, что рассказывать не надо. Мне немного стыдно за этот период. — Нет. — В глазах моей жены загорается интерес, а старая подруга слушать меня не собирается. Она затягивает песню*, которую мы сочинили на другой безумной вечеринке, будучи сильно под воздействием крепких напитков. Но успевает исполнить только пару строчек, после чего я, собрав силы, зажимаю ей рот. Конечно, она могла бы легко сбросить меня и продолжить. Вместо этого говорит: — Готовься. Сейчас будем проделывать в тебе дырку. После укола мне становится довольно сносно. Глаза закрываются, постель кажется уютной, так что я засыпаю, больше не думая о том, что же меня тревожило. Невежливо, конечно, не проводить гостью, но Матильда может справиться с этим сама, она у меня очень умная и славная. Долго спать не получается. Я просыпаюсь несколько раз, каждый из которых Матильда сидит рядом, готовая сорваться по первому моему желанию. Это чертовски приятно. В последний раз, чувствуя себя особенно разбитой и беспомощной, я спрашиваю, могу ли прилечь к ней на колени. Она отвечает утвердительно, кладя для меня подушку. Я сворачиваюсь клубком, поёживаясь, мне становится хорошо. Матильда гладит меня, и мысленно я возвращаюсь в детство, когда мне было так хорошо. Кажется, с тех пор прошла вечность. Матильда медленно превращается в Стаматиса, который плавно перетекает в ведьму, которая становится Элени, а потом лица исчезают, и я окончательно засыпаю. Пробуждение встречает меня неласково: всё затекло, жена непонятно где, я каким-то образом обнимаюсь с игрушечным медведем, всё такое неприятное, мокрое, хочется открыть окно. Я медленно встаю, так что даже в голове ничего не щёлкает. Ощущаю себя противной старой развалиной, пока со скоростью полтапка в час иду в ванную, чтобы хотя бы умыться. Холодно при этом страшно, но я поставила себе чёткую цель, поэтому теперь к ней иду. Завидев меня с кухни, Матильда подходит и спрашивает: — Ты чего встала? Что-нибудь принести? Что-нибудь болит? — Если будешь так тараторить, то заболит. Ну неужели мне нельзя спокойно сходить в туалет? — Я пытаюсь свести всё к шутке. Если сейчас я не дойду, то не знаю, как она собирается меня тащить. — Тебе помочь? Подержать тебя? — Положительно, она слишком сильно переживает. Я всего лишь плохо себя чувствую, а не рассыпаюсь на части. — Ты можешь мне помочь, если найдёшь что-нибудь тёплое, во что я могла бы переодеться. — Идея встать с кровати мне теперь показалась глупой. И правда, могла бы лежать себе и ни о чём не переживать. Итак, я собираюсь умыться и стереть пот хотя бы полотенцем. Из зеркала на меня смотрит ужасная страхолюдина: под глазами синяки, лицо как у пропойцы, волосы вообще непонятно на что похожи, к тому же, врасплох застигает новый приступ тошноты. Матильда стучит в дверь. — Я могу войти? Тебе нужна помощь? — Да, входи. — Я открываю, усаживаясь на бортик ванны. Матильда держит в руках стопку одежды. Я кошусь на неё с подозрением. — Итак, чем я могу тебе помочь? — Она становится напротив, и я прижимаюсь лицом к её животу. Она удивительно спокойная, будто каждый день помогает всяким заболевшим. — Хочу просто смыть с себя весь этот пот. — Произношу я плаксиво. Так не привыкла быть зависимой, а теперь не могу выпустить жену из объятий, потому что мне кажется, если я расцеплю руки, то упаду. Вместо ответа она начинает стягивать с меня майку, убирает мои волосы повыше, надевает мочалку-перчатку и следующие полчаса делает из меня человека. Обратно я иду в другой майке и шортах, а поверх ещё и тёплые спортивные штаны, кофта, а ещё Матильда сделала мне приличную косу, которых я не носила уже давно. Омега поддерживает меня, и я исполнена благодарности. Оказавшись в кровати, я вольготно откидываюсь на подушки, однако, жена куда-то исчезает. Я собираюсь было возмущаться, но вскоре она возвращается, неся в руках большую пиалу, судя по всему, заполненную почти до краёв и горячую. — Что это? — Спрашиваю я, воображая себе ужасную месть от милой девочки. — Куриный бульон с перцем чили. И попробуй только не выпить. — Отвечает она, устраиваясь рядом и поднося пиалу к моим губам. — Не могу, не хочу, не буду! — При мысли о еде я чувствую как желудок скручивается узлами. — Я тебя не спрашиваю, сокровище моё. Тебе необходимо восполнить силы. Если не будешь есть, будешь выздоравливать тяжелее. — Я смотрю в эти честные глаза, внутренне морщусь, делаю попытку втянуть варево в себя и обжигаюсь. Тем не менее, храбро глотаю, а потом отчаянно дышу ртом. — Осторожнее, Дану. — Матильда меня целует, что странно успокаивает ожог. — А ты…не боишься? — Интересуюсь я, когда она отстраняется. — Нет, я не боюсь. А теперь давай тебя лечить. Я думала, что от бульона станет хуже, но желудок успокаивается, а я чувствую себя вымотанной. Матильда даёт мне ещё какой-то сироп, прежде чем оставить спать. Я ненавижу болеть. За те 5 дней, которые провожу в постели, я понимаю это как никогда. Разбитая старая развалина более-менее превращается в поношенную посудину с приличным пробегом. Время от времени Линда заходит проверить моё состояние. Но я полагаю, что больше ей интересно общаться с Матильдой, которую она даже перестала звать Джейн. Жена, однако, судя по всему, немногословна. Вот сейчас я сижу на диване, завёрнутая в два пледа и смотрю какую-то дурацкую кулинарную передачу, потому что Матильда заныкала куда-то пульт, а искать его мне не хочется. Попомни человека, и она появится. Что ж, это про неё. Омега заходит, целует меня в лоб, даёт градусник и говорит: — Давай. И чтобы без фокусов. Правда. Я пробовала стряхивать температуру, потому что мне противно болеть, я не выздоровею, если буду без дела валяться в постели, но моей благоверной этого не объяснишь. Она исчезает снова, а я послушно сижу с градусником и прошу его, чтобы он уже показал нормальные цифры, чтобы я могла хотя бы выйти на прогулку. Нет, конечно, Матильда проветривает регулярно, давая приток свежему воздуху, иначе я не сидела бы здесь, но это всё-таки не то. — 37,6. Сейчас ты будешь бульон с мелкой лапшой, а потом обязательно ляг и хотя бы просто полежи. — Матильда безапелляционна. Ещё бы. В последнее время я только и делаю, что досаждаю ей и веду себя как ребёнок. А она ни слова не говорит поперёк, терпит все мои капризы. А капризной я могу быть ещё как. Но, видимо, прощается мне это только когда всё правда плохо. Я послушно ем бульон, который надоел мне до тошноты, но кроме которого я ничего есть пока не могу, хотя, если честно, чувствую себя не так уж и паршиво. Я даже могла бы слегка пробежаться, наверное. Ну, или хотя бы прибраться. Однако, мне не дают встать. Матильда садится рядом и берёт мою руку в свои, играя пальцами. — Ну что, как только встанешь, сразу наготовишь пир на 800 человек, и мы отправимся в кругосветку? — Нет, эти блюда не достаточно изысканные. Такое жалко собаке давать даже понюхать, а ты говоришь, кормить 800 человек. — Вот интересно, что бы я сейчас делала, если бы Матильды не было в моей жизни? Жевала салатик в окружении неприятных мне людей в костюмах? Сидела с гулькой на голове, глядя сериал до утра, не видя, что я смотрю? Пыталась изобрести очередной велосипед просто от скуки? Как бы то ни было, я рада, что в моей жизни было метро, толпа и корочки, которые до сих пор должны лежать где-то среди моих вещей. — Сколько детей ты хочешь? — Вопрос застигает меня врасплох. Я об этом не думала. К тому же, помнится, мы договаривались, что всё пойдёт как пойдёт. Но Матильда странно серьёзна. — Как на счёт двоих? Принца и принцессу островов, грозу дядей и радость бесчисленных бабушек-дедушек? — А если серьёзно? — Матильда не в настроении шутить. И выглядит она расстроенной моим поведением. Я заставляю её лечь, обнимаю и говорю: — Когда мы с тобой построим дом для нас двоих, я хочу, чтобы там обязательно было много всяких штуковин для Люси и Патрика. Чтобы они жаловались друг на друга, бесились, радовались жизни, чтобы обязательно шли к нам со своими проблемами, чтобы мы могли видеть как они растут и наслаждаться временем, проведённым вместе, с семьёй. — Люси и Патрик, серьёзно? — Матильда смеётся. Я делюсь одним пледом, заворачивая нас в большую шаверму. — Ну, над этим можно подумать. Но условно Люси и Патрик. — Да. Воображение меня подводит, но чего ещё ожидать, когда в голове каша из мыслей, и далеко не все из них такие же радостные, как мечты о том, как я буду потакать своим малышам, как я буду лучшим родителем на свете после Матильды, как мы будем весело проводить время, ездить на каникулы на острова, отмечать большие праздники огромной семьёй и жить беззаботно до конца времён. Матильда засыпает, тихонько посапывая. На её лбу пролегла глубокая морщина, которую я нежно разглаживаю. Интересно, сколько она спала в последнее время? Как она вообще управлялась со мной? Поменяться ролями было странно, непривычно, и мне совсем не понравилось. Я обещаю себе впредь заботиться о своей женщине лучше, целуя её в лоб. * 1 Сегодня Джейн весела, Так в чём же проблема, Джонни? Забудь про делёжку добра. Забудь про свою долю. Припев: Так веселись, *****, ******, крутись, Настало время выжать все соки. Так веселись, *****, ******, вертись, Пока есть время в дороге. 2 Сегодня Джейн весела, Так в чём же проблема, Джонни? Пусть клетка немного мала, Не время сейчас для историй. Припев: 3 А Джонни использует ***, а Джонни использует ***, А Джонни использует всё, чтоб достичь наслажденья. А Джонни использует ***, а Джонни использует ***, Здесь места нет наважденью. *Следующие куплеты не приведены, поскольку являются набором нецензурной лексики, в которых цензурны только междометия. Всё закончилось женитьбой Джонни на Джейн Лу, а не на Джейн.*