В саду тысячи без одной роз.

Если кто-то упрямо твердит, что утро всегда начинается с кофе, киньте в этого человека увесистой подушкой или чем-нибудь ещё, что попадётся первым под руку с утра. Моё утро началось с громкого: — Спасайтесь! Сначала я не могла установить источник крика, а когда, наконец, достигла его, с неудовольствием заметила, что это было видео с ютуба, включившееся само собой на телефоне. Как только от сердца отлегло, я бросилась обратно на подушки, однако промахнулась и больно ударилась головой. Потирая ушибленное место, я отправилась на кухню в поисках чего-нибудь холодного. Всё это время Матильда спокойно продолжала спать. Я довольно сильно завидую её способности засыпать при любых обстоятельствах и не просыпаться от шума. После ещё одной недели, проведённой дома, наконец-то я могла выйти на улицу…и пойти работать. Конечно, чудесно проводить время дома со своей любимой второй половинкой, но её чрезмерная забота тоже начала немного пугать и совсем капельку утомлять. Нет, я не была рада снова оказаться в рабочем пространстве среди зануд и прочих противных людей, но и сидеть дома я больше не могла. Как человеку активному мне не хватало движения, свежего воздуха, возможности наслаждаться окружающим пейзажем, даже времени в пробках. Холодильник даже любезно предоставил мне целый мешок льда, который я удобно пристроила к больному месту. Время показывало неутешительные 4.30, что значило только одно: я снова не представляю себе, зачем проснулась в такой час. Конечно, ответ очевиден: я выспалась, мне хватило сна. Но я точно знаю, что, если позавтракаю и прилягу на пять минуточек, просплю не знаю сколько, потому что мне будет слишком хорошо и уютно. Когда руки окончательно устают держать пакетик льда и становятся не способными чувствовать, я решаюсь запихнуть лёд обратно. После я выбираю между вернуться в тёплую постельку, обнять жёнушку и поспать ещё немного или пойти умыться и начать готовить что-нибудь на завтрак. Решаю, что грехом будет не воспользоваться возможностью пролентяйничать и возвращаюсь в царство простыней и матрасика, стараясь в этот раз не причинить себе физический ущерб по неосторожности. Надеясь, что больше сюрпризов не будет, я вплываю в дремоту. Долго пробыть в этом блаженном состоянии мне не удаётся. Всё время мысленно я возвращаюсь к работе. Поэтому, решительно стряхнув с себя остатки сонного оцепенения, я отправляюсь в ванную, откуда возвращаюсь похожей на человека, готовлю что-то вроде горячих бутербродов в духовке, одеваюсь и понимаю, что у меня ещё час до выхода из дома. Я беру с тумбочки Матильды книгу. Бакман. Конечно, что ещё читать, когда хочешь доброты даже там, где её нет. Пожимаю плечами и читаю. Матильда всё ещё не просыпается, и я даже расстраиваюсь. Я привыкла, что она просыпается позже меня, но не сильно намного, так что мы потом вместе что-нибудь делаем, именно поэтому, когда она вот так лежит, отвернувшись к окну и закрыв подушкой ухо, я чувствую себя преданной. На всякий случай я лезу под одеяло пощупать пульс. Он есть, и я ругаю себя за дурацкие мысли, а потом приходится вставать и шуровать на работу. Но прежде я оставляю записку о том, что завтрак стоит в духовке, потому что она может и не посмотреть, и не узнать. На улице мелкий холодный противный дождь, носимый ветром по округе со скоростью кучи километров в секунду. Я не взяла плащ и теперь об этом жалею, но подниматься обратно тоже не хочу. Всё равно я уже промокла. Машина кажется мне чужой и неудобной сегодня. Я долго ёрзаю в кресле, потому что всё кажется не таким: то ли у меня отросли ноги, то ли салон уменьшился спереди. Интересно, так было всегда или это новшество очередного витка моей жизни? В любом случае, я сразу включаю печку и радио. Ничего хорошего или интересного по радио нет, поэтому я ставлю диск классической музыки. Когда из колонок на меня агрессивно наваливается финал 1812 с этими серьёзными трубами, я чувствую себя на суде. С другой стороны, торжественно-весёлый перезвон колоколов навевает мысли о весне, радости бытия, в общем, обо всех чудесных открытиях, которые готовит нам беззаботная жизнь. Правда, стоит музыкальной дорожке закончиться, тут же накатывают мрачные мысли. А это значит, начался Бетховен. Наичернейшая полоса моей жизни, к которой я не возвращаюсь никогда. Однако я не спешу выключить: всё равно ничего лучше я найти сейчас не смогу. От обилия света и воздуха я чувствую усталость. Вот что значит «не была на улице пару недель». Заезжая на подземную парковку, я трусливо думаю о том, что, вероятно, надо было позволить себе поработать из дома. Поднимаясь в свой кабинет, я встречаю всех, кого и должна. Кто-то интересуется моим самочувствием, конечно, из формальной вежливости. Кто-то проходит мимо, опустив взгляд в землю. Кого-то я бы хотела спросить сама, но решаю, что это можно отложить и на попозже. На столе лежат несколько бумажных писем. Два из них от партнёров, одно от благодарного клиента, ещё несколько обычная реклама, хотя и упакованная «под приличное», а одно из них вызывает замирание моего сердца, но не от приятных эмоций. Во-первых, оно без адреса. Конверт идеально белый. И я примерно представляю, что может содержаться внутри. Тем не менее, я решаю его прочесть. «Я иду искать. Кто не спрятался, тот сам виноват.» Вот что напечатано гигантским шрифтом посреди листа. Что бы это ни значило, всё довольно плохо. Самое время принять какие-нибудь меры по защите. Не меня. Моя жизнь ничего не стоит по большому счёту. Матильды. Вот кто может пострадать в результате неразумных игр. К тому же, игры закончились именно сейчас, в этот самый момент. Во-первых, я узнаю, кто ещё трогал этот конверт, кроме меня. Во-вторых, я аккуратно запечатываю его в застёгивающийся пакет. В-третьих, я выясняю, кто и когда доставил этот конверт в мой офис и просматриваю видеозапись. Наконец, я делаю копию записи, чтобы пересмотреть её дома. Скрепя сердце, я вызываю полицию. Доблестные служители закона на этот раз приезжают довольно быстро. Не знаю, чего они ожидали, но вид у обоих довольно деловитый. Мужчина, носящий усы, высок, худ, устал, его лицо выражает вселенскую тоску, а ещё у него уши как у лепрекона. Он представляется Томом Эдвардсом и указывает на свою коллегу. Ей оказывается весёлая средних лет дама, рыжая что твоё пламя, с озорными искорками в глазах. Констанция Райли протягивает мне визитку, и я не сомневаюсь больше, кто из них двоих главный. Я обрисовываю ситуацию вкратце. Показываю улики. Естественно, письма у меня изымают, так что я могу попрощаться с надеждой спросить у кого-нибудь из старых друзей, не знают ли они чего-нибудь и не могут ли провести для меня парочку тестов. Я размышляю о том, верно ли поступила, предоставив государственному учреждению заниматься всем. Насколько мне помнится, они довольно нерешительны, идут не в том направлении чаще, чем хотелось бы и позволяют себе много такого, чего бы не стал делать человек в подобных обстоятельствах. С другой стороны, гарантий у меня не было нигде. Абсолютного и безграничного доверия я не испытываю ни к кому из своих знакомых, хотя они, конечно, более порядочны, чем органы власти. Итак, мою работу на ближайшие несколько часов можно считать оконченной. Я интересуюсь, не могу ли поехать домой, чтобы подождать новостей или поработать там, получаю негативный ответ: мои услуги ещё могут понадобиться, поэтому я устраиваюсь в комнате отдыха с пластиковым стаканом кофе из автомата, закрываю глаза на пару минуточек и стараюсь расслабиться. Я чувствую, что устала. Всё моё тело протестующе скрипит, в кресле, хотя оно и мягкое, мне неудобно. Я спрашиваю себя о том, что вообще я здесь делаю. Хочется сменить поле деятельности, заняться чем-нибудь простым, интересным, интуитивно понятным, возможно, поближе к дому. Смешаться с толпой и жить обычной жизнью, не привлекая к себе внимания анонимщиков. Когда звонит телефон, я ставлю остывший кофе на стол, смотрю, кто звонит. Это Матильда. Сердце сразу ёкает, брови непроизвольно сдвигаются: неужели что-то случилось? — Кто это сегодня уехал, не пожелав мне доброго утра и не попрощавшись? — Интересуется бодрый голос немного обиженным тоном. Я сразу расслабляюсь, губы сами собой растягиваются в улыбке. Спеша исправиться как можно раньше, я говорю: — С добрым утром, любимая. — Конечно, время клонится к полудню, но для двух человек, достаточно влюблённых, чтобы закрывать глаза на такие несущественные вещи, время — маленькое недоразумение, совершенно незначительное. — Так-то лучше! — Милостиво соглашается голос, а потом доверительно сообщает: — Знаешь, я всё утро думаю о тебе. — М-м, обо мне? — Я заинтригована таким поворотом. Где-то в низу живота становится горячо-горячо. — Да, о тебе. И я предлагаю тебе романтический вечер для двоих сегодня ровно в 17 часов. — Боюсь, что сегодня не смогу. — Я решаю подразнить жену. — Как это…не сможешь? — Её голос звучит обескураженным. — Не смогу терпеть так долго. С нетерпением жду момента, когда смогу отведать сладости твоего лона. — Сердце бьётся немного быстрее, когда я представляю себе, что именно мы будем делать, как только я выберусь из этого места. Однако всё удовольствие мне обламывает деликатный кашель сбоку. А я и не заметила, что кто-то вошёл. Лицо мгновенно каменеет, я сбрасываю вызов на автомате, надеясь, что Матильда не воспримет это на свой счёт. Все сладкие мысли улетучиваются подобно дыму. С неудовольствием я смотрю на офицера Райли, вопрошая про себя какого чёрта она забыла здесь. — С кем это вы… — С моей женой. — Обрывая вопрос на полуслове, решаю ответить я, скрещивая руки на груди. Мне становится прохладно, хотя в комнате уверенный плюс. Есть что-то такое в представителях закона, от чего мне становится не по себе. Пожалуй, единственное место, где я о них забываю напрочь — острова. Там я — просто я, какой уж меня сваяли родители. И кроме тычков от брата, щипков и тумака от мамы и хмыканья от отца (может, ещё заряда соли от соседа) я ничего плохого точно не получу, чего не скажешь о большом мире, где я вечно оказываюсь виноватой без вины. — Отлично. Нам как раз надо будет побеседовать, вы не против, если мы прямо сегодня… — В моём присутствии. — Кажется, я приноровилась перебивать, но чувствую себя при этом превосходно. Не знаю, о чём там они собрались беседовать, но я не позволю портить жизнь ещё и моей чудесной жене. Я вообще не собиралась ей ни о чём рассказывать. По крайней мере, настолько долго, насколько это возможно. Как ни странно, офицер не возражает. Прежде чем оставить меня в гордом одиночестве, она интересуется: — Имя Грейди МакАртур вам о чём-нибудь говорит? — Кто Мак что? — Переспрашиваю я, не сразу понимая, о чём идёт речь. — Нет так нет. — Констанция пожимает плечами. У меня возникает желание вылить кофе ей на голову. Неважно, что кофе холодный. По правде говоря, я вообще не знаю, зачем его купила, мне вовсе не хотелось пить. И не хотелось кофе. Вероятно, я думала, что так смогу получить частичку домашнего тепла. За последние дни я привыкла к чашке, миске или плошке чего-нибудь горячего, будь оно сладким или солёным. И этого на работе ужасно не хватало. Потом мысли переключаются на этого Мак как-его там. От удивления я просто не запомнила, поскольку фамилий с приставками кельтских народов в моём окружении не было. Конечно, это мог бы быть кто-то знакомый, просто сменивший имя. Но мне в это верилось довольно слабо, если честно. За весь день я успела только посетить одно захудалое собраньице, на котором обсуждались вопросы финансирования на ближайший месяц. Мы ходили по тонкому льду, планировать стоило тщательно, чтобы не потонуть в ледяной воде. Но ситуация была не настолько критичной, чтобы закрываться и уходить со всех рынков. А потом был вечер. В напряжённом молчании я везла своих полицейских провожатых домой. С трепещущим сердцем в квартиру я поднималась быстрее, подозревая, что мой романтический вечер во-первых, в силе, а во-вторых, всё равно теперь сорвётся. Однако того, что меня ждало за дверью, я вовсе не ожидала: едва прикрытая некими праздничными ленточками, моя жена встретила меня с распростёртыми объятиями, заставляя краснеть, будто я до этого живую женщину нагишом не видела. — Сладкая, давай отложим наш…романтический вечер до лучших времён? — Предлагаю я, заходя в коридор аж на 5 шагов, поскорее заталкивая жену внутрь. — В чём дело? У тебя испортилось настроение? — Ошеломлённо интересуется поникшая Матильда, держась за мои плечи. — Интересное начало. — Констатируют офицеры, практически ничего не видя, потому что я заслоняю жену собой. Взгляд Матильды мгновенно становится испуганным, к тому же, она тоже заливается краской. Я провожаю её до комнаты. И как я могла забыть, что во-первых, меня ожидает романтический вечер, а во-вторых, оригинальная Матильда решительно идёт к своей цели, не взирая ни на что. Офицеров я насильно увожу на кухню. Если бы можно было взглядом пускать молнии, эти двое валялись бы пеплом на заднем дворе. Испортить такие планы человеку! Матильда возвращается через несколько минут, ни на кого не глядя идёт к плите, ставит чайник и замирает напротив окна. — Кхм. — Офицер Эдвардсон старается сгладить неловкость, прочищая горло, чем делает атмосферу ещё более невыносимой. — Мы здесь чтобы задать несколько вопросов, миссис…вы не против, если я буду звать вас просто Матильда? Омега кивает, не поворачиваясь. — Давно ли вы в браке? — При чём здесь это? — Протестую я, однако меня грубо прерывают жестом: офицер Райли отводит открытую ладонь в мою сторону, призывая к молчанию. — С тех пор, как поженились. — Матильда поворачивается, глядя на меня немного потерянными глазами. — А поточнее вы не могли бы? — Полтора месяца, 16 часов, 58 минут и 37 секунд назад. — Немного помолчав, сообщает она. Я перемещаюсь поближе. Вопросы дальше самые обычные: типичный завтрак, предпочитаемая музыка, количество волос на голове. Всё это, конечно, сарказм. Но вопросы до того банальные, что мне поминутно хочется взорваться. Всё это можно было спросить и у меня, коли уж они вообще решились начать всю эту заварушку. Так продолжается до того момента, пока не звучит вопрос: — Имя Грейди МакАртур вам о чём-нибудь говорит? В этот момент пронзительно свистит чайник, и я выключаю газ. Матильда бледнеет, пытается ухватиться за что-нибудь, я поддерживаю её, и она до боли стискивает мою руку. — Грейди МакАртур? — Переспрашивает она, словно надеясь, что ослышалась, что всё это плохой сон, что сейчас скажут, что это был Генри МакАлистер, и офицеры ошиблись. Но вместо этого оба офицера, не сговариваясь, дважды кивают. — Он мой брат. — Тихо говорит она, словно не желает всего этого. — И я не видела его уже 13 лет. — Добавляет она, при этом словно уменьшаясь в размерах. Я прижимаю её к себе. Что бы там ни случилось, ей страшно и больно. Я проклинаю офицеров и себя тоже, когда глажу её по голове. Больше ни слова Матильда не произносит, что бы у неё ни спросили. Она словно ушла в другой мир, даже глаза совершенно стеклянные. Что бы это ни было, удовольствия мне это не доставляет. Мой чудесный вечер превратился в драматическую постановку безумного режиссёра. Выпроводив товарищей законников за дверь, я возвращаюсь на кухню, где оставила Матильду сидеть на стуле. Я завариваю свежий чай, жду, когда он настоится, наливаю, разбавляю холодной водой, беру кружку в руки и опускаюсь перед Матильдой на корточки. Она смотрит в пол, но уже более осмысленно. Я вкладываю чашку в её руки, она отвечает удивлённым взглядом. Я продолжаю сидеть в своей неудобной позе, кладу освободившиеся руки Матильде на колени и ни о чём не спрашиваю. Вместо этого, немного придя в себя, вопрос задаёт она: — Алексис, что всё это значит? — Это долгая история, сладкая. Давай устроимся поудобнее в спальне, и я тебе всё расскажу. — Сначала я вовсе не собираюсь ничего рассказывать, подумав, что смогу как-нибудь усыпить её бдительность и провести вечер в более позитивном ключе, но, подумав о её реакции на вопрос полицейских, решаю, что лучше будет рассказать то немногое, что мне известно. И я во всём сознаюсь: в собственной беспечности, в слишком развитом чувстве юмора, которое позволило мне подумать, что кто-то неудачно пошутил, в своих сомнениях о том, кому поручить разбираться с этим. Матильда внимает молча, не перебивает меня и не задаёт вопросов, что ей не свойственно. В конце рассказа я прикусываю губу, мне неловко, и я жду ответа своей чудесной маленькой Мати. Она обнимает меня и говорит: — Давай…может…нет, извини. — Что? Что давай? — Нет уж, так просто я сдаваться не собираюсь, пусть даже не надеется. Этим мы ещё как сильно похожи. Матильда вздыхает очень тяжело. — Ты сейчас будешь злиться, потому что я такое уже говорила. — Сообщает Матильда, замолкая надолго. — С места не сдвинусь, пока ты не скажешь, в чём дело и не признаешься, что ты хотела сказать. — Отвечаю я, каменея почти в буквальном смысле. У меня есть способность мгновенно становиться тяжелее, когда захочу, что очень выгодно на качелях, когда надо перевесить кого-нибудь, но совершенно возмутительно на весах (не то чтобы я обращала много внимания на свой вес, но тем не менее немного грустно время от времени видеть цифры, далёкие от идеала, особенно когда не применял свою способность). — Давай уедем. Хотя бы на время, хотя лучше навсегда. Я понимаю, у тебя здесь друзья, работа и абсолютно вся твоя жизнь, но в последнее время мне так неспокойно. Начнём всё с начала в другом городе, а? — Предложение разумное, мой птенчик. Но сейчас нам некуда ехать. Дом ещё строится. Конечно, мы можем снять что-нибудь приличное в другом городе, но будет ли тебе там удобно? Будет ли тебе комфортно снова окунуться в атмосферу ожидания, когда надо платить или что нас могут выставить без единого слова? — Ты, конечно, права, но… Матильда снова замолчала, но это было другое молчание: задумчиво-оценивающее. Я ждала, пока она соберётся с мыслями. Этот процесс бывает весьма тяжёлым, я знаю по своему опыту. И я правда хочу, чтобы она могла говорить со мной, высказывать своё мнение, может, чтобы мы даже не могли найти компромисс, но всё равно уважали бы друг друга в должной форме. — Но? — Решила напомнить я, когда молчание грозило перерасти в тягостное. — Нет, ничего. Это просто мои внутренние демоны, не переживай. — Ты боишься из-за брата? — Я глажу пальцы моей жены, при упоминании брата она вздрагивает и вся замирает, прижимаясь ко мне крепче. Полагаю, она не ответит, но я попала в яблочко. — Я боюсь не из-за брата, я боюсь его самого. — Говорит омега, двигаясь выше и целуя меня, словно пытаясь выбросить из головы неприятные мысли. — Что такое, сладкая? — Мы никогда не были близки. Он был старше, сильнее и страшнее. Меня вечно спрашивают, почему он носит другую фамилию. Так всё потому, что он ошивался с этими МакАртурами всё время. И, как только смог, сменил фамилию ко всем чертям. Но заявлялся домой обколотый. В стельку пьяный. Любой, кроме нормального. И…в общем, однажды он чуть не…сделал из меня… — Ш-ш-ш, всё хорошо. Ты можешь не продолжать. — Я перекладываю её поудобнее и целую в лоб. Я очень хочу дать ей понять, что мы всегда будем вместе, что бы ни произошло. Что я обязательно защищу её ото всего плохого, что предстоит пережить. Холить, нежить, лелеять, быть достойным человеком, обеспечивать семью. — А что, если он вернётся? Или уже вернулся, чтобы разрушить нашу жизнь? — Что бы ни произошло, я буду рядом, чтобы помочь тебе. У нас с тобой всё будет хорошо. — А если полиция думает, что за всем этим стоит он? — Послушай, всё возможно, моя радость, и я не знаю, как тебя успокоить, но я приложу все усилия, чтобы тебя защитить. Где ты могла бы почувствовать себя в безопасности? — Наверное, нигде. Мне просто безумно страшно, вот и всё. Я…такое уже случалось раньше. Когда я жила у Индры, а Элиза тогда ещё не приехала, мне часто снились кошмары. Со временем они прошли стараниями моих приёмных родителей, но ничто не забылось. И…я понимаю, если бы его назвали Гидеоном, тогда я бы его поняла и, может, даже посочувствовала бы, но высшие силы уберегли его от этой участи, так почему же он такой…невыносимый? Я не понимаю. — Иногда, родная моя, от имени не зависит ровным счётом ничего. — Я не знаю, чем могу помочь сейчас. Всё, что было в моих силах, я уже сделала. Поэтому я просто лежу и глажу мою девочку. Так проходит какое-то время, а потом она нерешительно говорит: — Слушай, может…если я немного поживу дома. То есть, конечно, дом — там, где ты, но если я поживу у Индры и Элизы… — Милая, но не безумие ли это? Я имею в виду, если твой брат захочет, то откопает тебя где угодно, тем более там, откуда ты родом. — Да, но…там я буду чувствовать себя лучше. Просто там у меня уже был такой опыт, к тому же… — Хорошо, я тебя отвезу, только умоляю: постарайся не оставаться одна. Даже если в доме будет этот, мелкий, поверь, они изворотливые, поэтому даже с ним тебе будет надёжнее. Ты мне обещаешь? — Я снова целую её в лоб, конечно, обидно, что мне предпочли Индру, но в чём-то она права: дом — это дом, опыт — это опыт, а отец, который умеет поддержать, подсказать и прокатить урода с лестницы подобно шару для боулинга — это отец, обладающий всеми этими качествами. — Да, обещаю. И могу присылать ежедневные фотоотчёты. — Матильда внезапно веселеет, что приятно. А потом меняется в лице, переворачивается на живот, смотрит на меня как-то отчаянно и говорит: — Это как же я буду без тебя-то? И работу не смогу найти таким образом. А если следствие затянется? — Зато тебе будет уютно и спокойно. А я буду ездить к тебе каждый три дня, да? — Ну, да. — Как-то вяло и неохотно соглашается Матильда, укладываясь поудобнее. Настроения нет ни у одной из нас. Но, раз я старше и мудрее, должна предпринять хоть что-нибудь. Срочно придумывая что-нибудь, что могло бы исправить ситуацию, я говорю: — Послушай, ты ещё никуда не уехала. Поэтому я предлагаю тебе…сыграть в карты. — Какие ещё карты? — Недовольно бубнит жена, не желая прощать мне предательство. — На желание. Хотя нет, лучше на раздевание. — В моей голове зреет коварный план. — С тобой, карточным шулером, на раздевание? — От неожиданности она почти вскакивает с постели, а я невозмутимо киваю. — Выбери игру, в которую мы не умеем играть обе! — Говорит она, кидая в меня карточную колоду, которая до этого мирно покоилась на полочке. И я ищу что-нибудь, во что я действительно не умела бы играть. Наконец, в голову приходит чудесная идея, и я говорю: — Хорошо, давай играть в преферанс. — У этой игры довольно запутанные правила, а это значит, я могу сыграть в свою пользу на равных с Матильдой условиях, так что, пока мы читаем, разбираемся и делаем пробную партию, настроение у меня самое что ни на есть чудесное. Потом мы играем, я отчаянно пытаюсь мухлевать, но в итоге поддаюсь соблазну стать «жертвой обстоятельств» и остаюсь без единой ниточки на теле. — Ох, вот же ж. Ты меня обыграла! — Возмущаюсь я как можно более натуральным тоном. Матильда разглядывает меня, прикусив губу, от чего мне становится самую малость неуютно. В её глазах пляшут уже знакомые мне искорки безумной затеи, а уже в следующее мгновение она атакует меня поцелуями. Кажется, мне светит вполне себе романтическая ночь. Меня это вполне устраивает, мозг отключается, включая вместо этого что-то первобытное, скорее даже животное, впрочем, безопасное для жизни и здоровья моей женщины. Время проходит как-то слишком быстро, а мне мало моей ненаглядной, которая засыпает довольная, прижавшись ко мне спиной. Я смотрю в темноту, блаженно расслабившись. Все невзгоды и неурядицы исчезли подобно туману, и мне по-настоящему хорошо. Я засыпаю как сытый младенец, а просыпаюсь от того, что меня кто-то трясёт. Я открываю глаза. За окном темно, а Матильда сидит в кровати, не прекращая своих монотонных действий. — В чём дело, сладкая? — Спрашиваю я, усиленно протирая глаза, которые никак не желают разлепиться. — Мне приснился кошмар. Я…не могу, этот страх…он больше меня. — Говорит она сбивчивым шёпотом. Я сажусь и заключаю её в свои объятия, слегка покачивая. Потом, надеясь, что тело не станет выкидывать ничего необычного, поднимаю её на руки прямо в одеяле и несу на кухню. Я включаю маленькие лампочки на полу ногой, усаживаю жену на стул, достаю какао, молоко, сахар, корицу и начинаю колдовать. — Что тебе снилось, радость моя? — Интересуюсь я, надеясь отвлечь её разговорами. — Я…не помню. — Отвечает она, плотнее закутываясь в одеяло. — Не помнишь или не хочешь говорить? — Переспрашиваю я, просыпая пятую часть порошка мимо кастрюли, но не обращая на это внимания. — Смутные тени. Мужчина в маске, хохочущий над нашей постелью. Змеи и скорпионы. И одиночество. Будто я хочу тебя позвать, но не помню, как тебя зовут. И мне кажется, что это всё плод моего воображения. — Она опускает голову на столешницу, выражение лица совсем печальное. — Он тебя не достанет, сладкая. Потому что у тебя есть все мы. И ты не останешься в гордом одиночестве. Даже и не мечтай. Мы будем с тобой, защитим тебя и обязательно сделаем всё, чтобы эти глупые люди получили по заслугам. Хочешь, я проверю все замки, шкафы и залезу под кровать? — Я вполне серьёзна. Хотя у впечатлительных симпатичных омег воображение разыгрывается сильнее всего, для этого всегда может быть подоплёка. Никогда не знаешь, что подсознание хочет сообщить тебе. — Нет, Дану, это же абсурд. Никто не мог забраться в нашу квартиру. — Она слабо смеётся, видимо, пытаясь доказать, что ничего не боится, но я здесь не для украшения стою. Доварив своё зелье, я капаю в него секретный ингредиент и отдаю Матильде. Она пьёт с удовольствием, что заставляет моё старое заледеневшее сердце таять подобно ледникам из-за парникового эффекта и озоновых дыр. — Хочешь поговорить? Или, может быть, предпочтёшь лечь и доспать? — Что угодно, лишь бы с тобой. — Отвечает она, такая смешная, похожая на гусеничку. Поразмыслив, я решаю, что лучше всего пойти и попытаться доспать эту ночь. По крайней мере, поговорить можно и лёжа в удобной и тёплой постельке. Поэтому я снова поднимаю свою благоверную и несу обратно в спальню. — Я знаю одну чудесную колыбельную, которую подслушала у друзей-товарищей по несчастью. Хочешь, спою тебе? — Интересуюсь я, надеясь, что она скажет «нет», потому что на самом деле я плохо помню мелодию, да и вообще я не из тех, кто поёт. Однако вместо того, чтобы отказаться, она говорит: — Валяй, пой свою колыбельную. Сначала дрожащим и неуверенным голосом, а потом всё увереннее, я пропеваю все куплеты (их два) и припев несколько раз подряд. Я надеюсь, что к тому времени, как я заканчиваю, моя жена видит уже десятый сон, но и на этот раз надежда не оправдывается. — Красиво. — Говорит она мечтательно, устраивая голову на моём плече. Что ж, я не могу быть недовольной. Наоборот, эта ночь привносит что-то новое в наши отношения. Мы тихо беседуем ещё какое-то время, разговор стихает сам по себе, постепенно, после чего наступает тишина, и мы погружаемся в сон, держась за руки. Едва я успеваю утром, поёжившись, сварить немного кофе, в дверь стучат. Это бравые офицеры приехали поздороваться, пожелать хорошего дня и сообщить, что я никуда не должна отлучаться из города. С утра мозг скрипит туговато, даже чашка кофе не помогает. — В смысле, не выезжать из города, вы меня в чём-то подозреваете? — Спокойно спрашиваю я, собираясь выпить ещё чашку, чтобы что-нибудь прояснилось. Пока что из желаний и рефлексов проснулась только самозащита, которая призывает меня начать распускать кулаки или ещё что-нибудь. Пока я чешу в затылке, на кухню, потягиваясь, приходит и Матильда, удивлённая столь ранним визитом. — Нет, ни в чём, но так надо, поверьте. — Сообщает офицер Эдвардсон, и я задаю вопрос, о котором потом очень жалею, но сдержаться я не могу: — Офицер, где вы прячете своё золото? — Вырывается у меня, а руки немного приплюскивают мои собственные уши, чтобы намёк стал уж совсем очевиден. Он багровеет, и я понимаю, что теперь из города мне точно не выехать. Офицер Райли, однако, смеётся в кулак. — Ну, а моей жене можно выехать? — Интересуюсь я, будто мне на самом деле не очень важно, каким будет ответ. — Не желательно. Но, если она оставит точный адрес и не будет покидать место нахождения, то, пожалуй, мы можем такое позволить. Матильда смотрит на меня удивлёнными глазами. Я отвечаю тем же. Так мы смотрим друг на друга, пока нас не прерывают. — Надеемся, что вам всё понятно. — На самом деле, мне ничего не понятно. Мне не понятно, с какой стати я не могу безопасно отвезти жену домой, почему сама должна быть заперта пределами этого города и по какому поводу моя жена должна безвылазно сидеть там, куда поехала. — Есть основания полагать, что за вами обеими охотится Грейди МакАртур. По крайней мере, мы не можем найти его, а в его доме был обнаружен целый фотоколлаж, объектами которого являлись вы. Мы ещё выясняем, были ли у него сообщники и сколько, но было бы лучше, если бы оставались под защитой полиции и вместе. Сами понимаете, в другом отделении могут быть свои заморочки, и мы не можем гарантировать мгновенного установления контакта с ними, не говоря уже об организации охраны. Матильда бледнеет. Я протягиваю ей свою чашку кофе, чтобы немного смягчить удар. Меня лично начинает подбешивать имя Грейди МакАртур. Я никогда не видела этого типа вживую, но уже непрочь была бы размазать его в лепёшку, скатать рулоном и выбросить куда-нибудь подальше, например, в симпатичный вулкан где-нибудь в Новой Зеландии, чтобы наверняка. Тем не менее, омега решает поехать, и мне остаётся только смотреть грустными глазами как она собирает чемодан и целовать (словно в последний раз) на автовокзале. Когда в следующий раз звонит телефон, я даже подскакиваю. Конечно, я не пошла сегодня на работу, чтобы не наломать дров, поэтому звонок в пустом доме звучит угрожающе. Номер неизвестен, так что я даже раздумываю, стоит ли брать. На первый раз решаю не брать, но на третий не выдерживаю и поднимаю трубку, откуда на меня сразу громко льётся гневный поток слов: — Ах ты ж мерзость гадкопакостная! — Я думаю, что это ещё очень мягко, но лишь потому, что рядом ошивается любопытный мальчишка. — Какого чёрта моя принцесса не разговаривает со мной? Приехала, заперлась в комнате и никому ничего не говорит. Что ты там такого наделала, мне что, приехать и отодрать тебе конечности, чтобы неповадно было? Я жду, пока слова закончатся, но, похоже, конца и края обвинениям не будет. Поэтому я сижу и жду момента, когда воздух в лёгких разгневанного отца закончится, что случается ещё нескоро. — Индра, дай поговорить с Элизой. — Прошу я в этот короткий промежуток, о чём почти сразу жалею. На меня льётся новый поток брани, в котором мне намекают на то, что я таскаюсь за каждой юбкой, что наверняка является причиной, по которой любимый ребёнок даже к ужину не хочет выходить. И на брата не обращает внимания. В общем, я слушаю, думая, что предпринять. В конце концов, просто бросаю трубку. Но Индра перезванивает. Прежде, чем она успевает сказать что-нибудь, я ору так, что голос чуть не срывается на хрип: — С Элизой дай поговорить, ненормальная! Однако мне приходится выслушать ещё один поток упрёков и брани, так что я снова сбрасываю. С третьего раза до Индры доходит. Когда кажущийся спокойным, но холодный и колючий голос Элизы спрашивает меня, в чём дело, мне становится немного легче. Я рассказываю, что у нас тут случилось, после чего лёд в голосе любящей матери тает, чему я очень радуюсь. Хоть капля облегчения. Ещё я слышу подозрительный звук, похожий на то как тяжёлый предмет врезается в чью-то голову. Учитывая обстоятельства, я почти умоляю не оставлять Матильду дома одну. С раздражением сообщаю, почему не могу приехать сама, мстительно добавляю, что я бы с удовольствием лично передала сокровище в надёжные руки с подобающими церемониями, потому что я обожаю театр, но, увы и ах! Я лишена сего чуда света. Элиза говорит, что я всё сделала правильно, уверяет, что всё образуется, а они-то все трое постараются сделать всё, чтобы Матильде было комфортно. Следующие полторы недели проходят довольно спокойно, хотя и очень странно. Я прихожу в пустой дом, где не горит свет, который не дышит жизнью и не радует меня абсолютно ничем. Внутри пусто и словно даже холодно. Я звоню Матильде, чтобы провести нашу вечернюю беседу, которая заканчивается глубоко заполночь. Ещё она присылает мне фотографии того, как проводит время. Последняя, озаглавленная «Альфонсово наказание», смазана: она удерживает упирающегося, но явно вопящего от удовольствия мальчишку, очень меня позабавила. Несмотря на всё это, я скучаю. Мне не хватает взглядов, жестов, прикосновений. Я изо всех сил желаю, чтобы всё поскорее закончилось. Матильда не знает, но понемногу я сокращаю своё участие в бизнесе. Потому что её решение уехать мне очень нравится. Как только дом будет достроен, мы обязательно переедем в другое место, более радостное, где с нами не случалось ничего плохого. Мы будем самими собой без лишнего груза, я это уже решила для себя. Надеюсь, Матильда меня поддержит. Всё идёт хорошо, пока в четверг мне на почту не приходит видео с упирающейся связанной Матильдой. Голос за кадром сообщает, куда я должна приехать с документами через два дня. Ещё он предупреждает, что полиция не должна ни о чём узнать. И ещё он отпускает грязные шуточки. Я шокирована. Если бы Матильда куда-то выехала, полиция бы что-нибудь наверняка предприняла. Дрожащими руками я ищу её в списке контактов, умоляя, чтобы это было очень удачной фальсификацией, чтобы меня вывести из себя. Но трубку берёт Индра, и я понимаю, что всё плохо. Я чёртыхаюсь и срываюсь с места. Документы? Получит свеженькими и подписанными, мне это всё надоело. Без полиции? Это запросто, где-то у меня должен быть пистолет, принадлежащий мне на вполне легальных основаниях. Два дня? Ну, нет, я не буду сидеть, сложа руки. Я мчусь в чёртов офис, распечатываю всё необходимое, расписываюсь, где надо, ищу пистолет и даже замечательно быстро его нахожу, прыгаю за руль и срываюсь с места. И плевать, что там скажут эти чёртовы законники. Чтобы за полторы недели не сделать ничего — это надо просто быть собаками сутулыми. Всё равно они не станут преследовать меня в другом округе, только бы добраться дотуда. Впрочем, юридических тонкостей я не помню, поэтому просто молюсь, чтобы меня не перехватили по дороге. Они будут придумывать идиотские планы, что может стоить здоровья или даже, о чём мне вовсе не хочется думать, жизни моей единственной и неповторимой. Первым делом, когда я приезжаю, пытаюсь восстановить хронологию событий, однако никто ничего не знает, не видел, разве что руки заламывать способны. С Индрой ясное дело: школа-школа, белый потолок. С Элизой более-менее просто и понятно: хозяйственные дела, только на минуточку купить кое-что самое необходимое, а потом сразу же домой, к детям. А вот почему дома не было Альфонса, я никак не могу понять. Он мог что-нибудь увидеть или услышать. В конце концов, запомнить какие-нибудь приметы ублюдка, который решил попортить нашу жизнь. Я долго пытаюсь выяснить, что же такое произошло, что его не было дома, занятия же закончились, значит, он-то должен был находиться дома. В конце концов оказалось, что, едва мать вышла за дверь, он попросился у Матильды пойти поиграть в футбол с друзьями. И она согласилась! Мало того, она даже его проводила. От отчаяния я вцепляюсь себе в волосы и несколько раз дёргаю со всей силы. Не то, чтобы это помогло, к тому же, на пальцах остаётся висеть порядочное количество, что меня мало заботит. Упрятав мелкого подальше, я вызываю Индру, показываю ей видео и спрашиваю, не узнаёт ли она места, хотя там, конечно, темно, но, может, какой-нибудь звук поможет определить местонахождение Матильды. Хоть что-нибудь. Я не хочу, чтобы ей пришлось дожидаться такую кучу времени. К тому же, мало ли что могло взбрести в голову малохольному маньяку. Индра просит оставить видео, чтобы пересмотреть его. Я соглашаюсь. Потом ещё раз нахожу координаты, оставленные недоумком и удивляюсь, что ему надо на пустыре близ реки. Элиза открывает мне глаза, сказав, что там бывший железоделательный завод. Я сразу же собираюсь отправиться туда, но Элиза отрезвляет меня пощёчиной, указывая на то, что, во-первых, там может быть засада, во-вторых, не факт, что маньяк не занервничает и не перенесёт встречу в какое-нибудь более неприятное место, где так легко избавляться от трупов, и, в-третьих, на ночь глядя никто никуда не пойдёт. А я чувствую себя зверем, загнанным в ловушку. Из соседней комнаты доносится победный крик. Индра говорит, что знает, где может быть то ужасное место. Даже собирается меня туда проводить, но я говорю, что пойду одна, потому что ему надо кое-что, принадлежащее мне, значит, я и буду расхлёбывать всю эту кашу. Индра злится и говорит, что я самодовольная, надутая и гордая индюшачья жопа, после чего мы обе получаем по затрещине от Элизы, и нас отправляют спать. Сон решительно не идёт, но встать, да и просто пошевелиться я боюсь. Из соседней комнаты доносятся слабые звуки утешения, а я чувствую себя маленькой, глупой, беспомощной, одинокой, ещё раз глупой, снова бесконечно глупой.