В саду тысячи без одной роз.

Быть хорошей женой — одна из моих ближайших целей. Но, судя по всему, у меня получается справляться не очень-то хорошо. По крайней мере, у меня создаётся такое впечатление, что мысленно Алексис частенько сбегает куда-то, хотя, конечно, ни за что не признаётся ни в чём. Мне остаётся только уныло вглядываться в глубины кофе и надеяться, что случатся перемены к лучшему. Хотя кто-то, между прочим, сам всегда твердит о том, что недомолвок быть не должно, надо всегда и обо всём друг другу говорить, даже если это ужасно неприятно. Впрочем, есть у меня подозрение, что и Алексис рассказывает мне не всё, но я изо всех сил игнорирую эту догадку. Утро встречает меня одиночеством, так что я позволяю себе понежиться в постели, прежде чем идти к покорению этого мира. Однако запах альфы, такой сильный, как если бы она была здесь, выгоняет меня в ванную, пока я не сошла с ума. Горячая вода приводит меня в чувство. Следующим пунктом моего маленького утра становится завтрак. К духовке приклеен лист А4 с целым письмом: «Я не стала будить тебя, сладкая, полагая, что за это время ты изрядно устала вставать по первому же моему требованию». Ложь! Ничего я не устала, совсем наоборот, я… «И, пока ты не начала возмущаться моим ужасным поведением, я добавлю, что в качестве извинения я оставила тебе завтрак. Конечно, не твой любимый, но я старалась, честно. Не стесняйся отвлекать меня от работы, для тебя у меня всегда найдётся время. Хотя, если честно, не представляю такой причины, по которой ты не могла бы провести целый день, посвящённый только тебе. Отдохни как следует и не смей утруждать себя слишком сильно. Люблю, целую, обнимаю, Алексис.» Ну, конечно, в этом она вся. Заставлять меня чувствовать себя властительницей миров — это очень в её стиле. Поэтому первым делом я завтракаю, после чего решаю побаловать себя и возвращаюсь в кровать, даже не думая проверить, что там с работой, малодушно полагая, что работа никуда от меня не убежит, хотя это и опрометчиво, ибо всегда есть вероятность того, что выберут более расторопного кандидата. Я дочитываю книгу, которая, к моему неудовольствию, оказывается на тумбочке Алексис, после чего ощущаю новое для себя чувство: скуку. Нет, конечно, раньше у меня тоже были свободные деньки, когда я день-деньской могла не делать ровным счётом ничего, но при этом мне было спокойно, я испытывала гармонию с окружающим миром, становясь его органичной частью, будь то прогулка по длинным улицам в поисках чего-нибудь необычного или лежание на чудном чужом газоне в попытке разглядеть звёзды и определить хоть одно малюсенькое созвездие. Сейчас же я ощущала внутреннее беспокойство от того, что была одна и не могла поделиться мыслями с самым близким человеком. Чтобы заполнить пустоту и молчание, я решаю позвонить. Это оказывается отличной идеей, после кратенького диалога я чувствую прилив сил и счастья, хотя, конечно, оборвался звонок несколько внезапно, но мало ли какие обстоятельства могут возникнуть на работе, не говоря уже о проблемах с телефоном. Первым делом для романтического вечера, который я себе уже нарисовала, мне нужен романтический ужин. А для этого следовало бы его приготовить, чем я и занимаюсь. В этот раз я собираюсь спокойно и с достоинством превзойти саму себя, поэтому стараюсь подобрать меню, которое было бы близким моей второй половине, поэтому я путешествую в мир кухни мира в надежде найти что-то простое, но вкусное. У меня вырисовывается довольно приятная картина: на закуску, чтобы раздразнить аппетит, трамсалата. В качестве основного блюда довольно простой, изящный и довольно приятный кускус с креветками. Но самое главное, конечно, сладкое. Здесь я отхожу от плана и готовлюсь к тому, чтобы превратить клубнику с маскарпоне и мороженым в маленький кулинарный шедевр и победу. Остаётся только выбрать, что подать в качестве напитка. Я планирую начать с шампанского и, возможно, им же и закончить, в конце концов, ужин задумывается совсем не для того, чтобы напиваться или играть в сомелье. В общем, начало положено, и я готовлю ингредиенты, чтобы быстро приготовить всё к прибытию жены. За день я успеваю прибраться, оформить к ужину кухню, пролистать уведомления, из них о желанной работе не говорит ни одно, что меня скорее печалит. А потом в голову приходит идея о том, что можно было бы и самой сделать что-нибудь дерзкое. Что ж, к тому моменту, как в дверь раздаётся звонок, я уже нетерпеливо барабаню пальцами ритм о столешницу. К моему удивлению Алексис буквально влетает в квартиру, подхватывая меня и буквально вталкивая внутрь. Я инстинктивно хватаюсь за её плечи, но вместо ожидаемого рывка в спальню или на кухню, Алексис сообщает, что вообще ничего сегодня не будет. Я уже внутренне оплакиваю мороженое, когда в квартиру заходят двое незнакомцев, от чего я готова провалиться сквозь землю. Кажется, моя идея была полностью провальной. Сопроводив меня в спальню и для большей безопасности закрыв дверь (что было излишним, так как проход уже не просматривался из коридора), Алексис испарилась, видимо, чтобы сопроводить нежданных гостей куда-нибудь. Одевшись, я присоединяюсь к компании. Их форма не оставляет сомнения: полиция. Это вводит в недоумение. Что полиция забыла у нас дома? Разве после прошлого раза остались ещё какие-то вопросы? Свечи на столе теперь выглядят тоскливо и одиноко, а салфетки и вовсе неуместно. Конечно, все церемонии пропускаются, будто правил хорошего тона не существует. В общем, меня спрашивают, откуда я, чем я занималась в последнее время, как давно меняла место работы, имею ли предыдущие судимости (этот вопрос ненадолго вводит меня в ступор, а Алексис собирается с силами, чтобы не сделать чего-нибудь неподобающего, это я вижу по её трепещущим ноздрям и особому выражению лица), в общем, ничего сверхъестественного. Но затем всё переворачивается с ног на голову, когда тощий усач спрашивает: — Имя Грейди МакАртур вам о чем-нибудь говорит? В голове что-то щёлкает, весь свет застилается красным, мне становится по-настоящему нехорошо. Я ищу что-нибудь, на что можно опереться, чтобы не упасть. Алексис обхватывает меня за талию, и я, не сдержавшись, хватаюсь за её руку. Некоторое время я ещё надеюсь, что это ошибка. Мало ли, что и кто произносит неправильно. В конце концов, все знают, что полиция — не самый надёжный источник информации, да и вообще. Я переспрашиваю абсолютно сухими губами, не ошиблись ли они. Но опасения подтверждаются, от чего легче не становится. — Он мой брат. — От шока я даже могу называть вещи своими именами, чему удивляюсь. Приходится сделать небольшую паузу, прежде чем произнести следующую фразу. — И я не видела его уже 13 лет. Это правда. С тех пор, как Индра вытянула из меня, как я живу, она всё больше заботилась о том, чтобы я даже ночевала у неё. По счастливому стечению обстоятельств, когда я приходила всё-таки домой, брата либо не было, либо он был настолько в хламину упорот, что дрых или вовсе не замечал меня, что прямо расценивалось мной как его отсутствие. Я даже научилась игнорировать его настолько, что мне казалось, его там не было. После того, как Элиза приехала, чтобы остаться навсегда, они с Индрой сказали, что больше мне не надо ходить домой, особенно если я не хочу. Оказалось, это был план, который они разработали вдвоём. Индра рассказывала обо мне Элизе, поэтому последняя предложила потихоньку звать меня заниматься, обедать, ночевать, пока я не привыкну. И в самом деле, когда я сталкивалась с проблемами, первой, о ком я думала, была Индра. Сначала я стеснялась обращаться за помощью, но, когда поняла, что она почему-то не злится, а просто каждый раз мне помогает, мне стало легче. Привыкнуть к Элизе оказалось на удивление легко. То есть, мне почти не пришлось привыкать. С её появлением я стала возвращаться в новый дом с некой надеждой. Она встречала нас после занятий, кормила всякими вкусностями, рассказывала мне интересные истории из жизни, помогала со сложными предметами. И была на моей стороне, даже когда я была не права. Временами, когда я чувствовала себя одинокой и никому не нужной, я становилась упрямой и говорила ужасные глупости, чтобы ранить всех, кто меня окружал. Индра воспринимала это сдержанно, пожимала плечами, не пытаясь меня переубедить, но и не защищала. А Элиза и вовсе поддерживала, поддакивала и говорила, что я совершенно права. В конце концов, мне становилось невыносимо, я пыталась спрятаться, чтобы поплакать, но мне не позволяли страдать в одиночестве. Как только мои мысли пересекали в негативное русло, я обнаруживала, что являюсь частью обнимашечного бутерброда, в котором Индра всегда обнимала со спины, и я чувствовала себя под надёжной защитой. Пожалуй, мне стоило бы поблагодарить брата за то, что я обрела настоящую, любящую семью. Но теперь, когда он вернулся… Когда другие руки зажимают моими чашку, я поднимаю взгляд. На меня смотрит Алексис, укладывая руки мне на колени. Полицейских и след простыл. — Алексис, что всё это значит? — Вернувшись мысленно в прошлое, я словно получаю ожог на месте недавно затянувшейся раны от того, что не понимаю, что человек из моих кошмаров делает в моём настоящем. — Это долгая история, сладкая. Давай устроимся поудобнее в спальне, и я тебе всё расскажу. Долгие истории всегда были моими любимыми, поэтому я не против выслушать одну такую. Судя по лицу Алексис, она думает, с чего начать. Судя по всему, выбор сложный, потому что, когда мы укладываемся, она ещё немного молчит. Я не тороплю: рассказы отнимают много энергии, к тому же, лучше дать человеку подумать, вместо того, чтобы кидаться в атаку, если не хочешь получить в ответ агрессивную реакцию. — Ещё до твоей стажировки как-то раз я получила что-то вроде анонимки. — Тяжело вздохнув, наконец признаётся альфа, обнимая меня чуть крепче, чем всегда. — Ну, знаешь, вроде тех киношных злодеев, которые вырезают из старых газет буковки в перчатках и наклеивают на бумажку, тщательно упаковывают и отправляют по почте? Конечно, она пытается пошутить, чтобы сделать страшную ситуацию менее стрессовой. Я не реагирую, жду продолжения истории. — Ну так вот. Конечно, это был не злодей с буквами. Обычный белый конверт без обратного адреса. Некто, не используя рода, потребовал, чтобы я отдала 30% бизнеса. К сожалению, это существо не указало адреса, на который можно было бы выслать документы или приехать, чтобы их вручить. Я подумала, может, кто-то обладает отменным чувством юмора, шутки бывают ещё и не такими, к тому же, я знаю много людей, которые были бы на это способны. Но так получилось, что сегодня я увидела ещё одно. Там было всего несколько слов, которые мне не понравились. И, знаешь, я решила не рисковать. То есть, конечно, это было бы весело, если бы это не было так грустно. Я совсем была не против выйти из игры сразу. Но этот кто-то, кто бы это ни был, напугал меня. За себя я не переживаю, больше я боюсь, что навредят тебе. И, знаешь, я ненавижу полицию, но что, если они смогут помочь? Вычислят преступника сразу и избавят нас от необходимости не спать по ночам. Я, конечно, могла бы попросить друзей разобраться, но потом я подумала, может быть, это кто-то из них? Просто…понимаешь, нетипичный стиль для обычного вымогателя или шантажиста. К тому же, я не представляю, какую такую историю он имеет в виду. По-моему, о моих грехах в этом городе все уже давно всё знают, а если не знают, всегда могут придумать новый грех. Может быть, дело в этом? В том, что кому-то хочется придумать очередную историю? Я ничего не знаю. Жаль, что мне не оставили шанса поболтать. Откуда же им знать, что я не рискнула бы? На этом история, похоже, заканчивается. Я обнимаю Алексис, потому что мне хочется быть к ней ближе. Ближе, чем можно почувствовать кожей. Мне очень хочется сорваться с места, ещё немного жаль чудесный ужин, который так и не случился, а в свете последних событий вряд ли случится. К тому же, у меня совсем нет настроения. Потом мы разговариваем как равные. Будто двое мудрецов, один с Запада, другой с Востока, сидящие в лодке и обменивающиеся опытом рыболовства с помощью силы убеждения рыб. — А что, если он вернётся? Или уже вернулся, чтобы разрушить нашу жизнь? — Эта мысль хлыстом бьёт по оголённым нервам. — Что бы ни произошло, я буду рядом, чтобы помочь тебе. У нас с тобой всё будет хорошо. — Алексис спокойна и уверена. Это не может не радовать, но всё же…старый, полузабытый страх поднимается из тайных глубин сердца гигантскими чёрными волнами. — А если полиция думает, что за всем этим стоит он? — Я бы не удивилась ничему. Конечно, мы родственники, но отличаемся примерно как нос и плечо. К тому же, я подозреваю, что совершать преступления ему не впервой. — Послушай, всё возможно, моя радость, и я не знаю, как тебя успокоить, но я приложу все усилия, чтобы тебя защитить. Где ты могла бы почувствовать себя в безопасности? — Алексис такая бесконечно терпеливая, мне так уютно в лучах её доброты, но в то же время я уверена: если я останусь, случится что-то очень нехорошее. Если уеду, возможно, получится избежать худшего. С другой стороны, образ ужаса тесно переплетался с образами обретённого в прошлом дома, поэтому мне хотелось хотя бы ненадолго отправиться туда. — Наверное, нигде. Мне просто безумно страшно, вот и всё. Я…такое уже случалось раньше. Когда я жила у Индры, а Элиза тогда ещё не приехала, мне часто снились кошмары. Со временем они прошли стараниями моих приёмных родителей, но ничто не забылось. И…я понимаю, если бы его назвали Гидеоном, тогда я бы его поняла и, может, даже посочувствовала бы, но высшие силы уберегли его от этой участи, так почему же он такой…невыносимый? Я не понимаю. — Мне вспоминаются ночи, когда Индра сидела со мной, держа за руку, пока я не засну, потому что в темноте мне мерещился грозный брат с безумными глазами. И другие ночи, когда Индра позволяла мне спать в её кровати, потому что меня пугало само пустое помещение. И ночи, когда уже Элиза заговаривала мне зубы какой-нибудь особенно трудной физической терминологией, пока я не забуду, с чего всё начиналось и не засну. И ночи, когда Индры не было дома по каким-то причинам, и Элиза оставалась со мной, и мы играли во всякие игры, чтобы я устала и спала спокойно. Иногда это не срабатывало, тогда Элиза обычно без слов сама уводила меня спать с ней, но прежде поила чаем с мёдом или какао. И ночи, после которых я просыпалась бодрая и счастливая, потому что кошмары о брате перестали меня тревожить. — Иногда, родная моя, от имени не зависит ровным счётом ничего. — Очень спокойно говорит Алексис. Конечно, с одной стороны, она не представляет, что из себя представляет Грейди МакАртур, поэтому не может о нём судить. С другой стороны, я видела, как она реагирует на всех негодяев в принципе, поэтому могу быть спокойна, но почему-то интуиция говорит мне бежать. Мы договариваемся о том, что я поеду домой, что скорее хорошо, чем плохо. Что ж, оказалось, что идея Алексис забрать несколько колоды карт не такая уж и бредовая. Мы играем так отчаянно, как только можем, и мне даже удаётся выиграть сравнительно легко (я подозреваю, что Алексис поддаётся). Впрочем, играть тем интереснее, что альфа сама установила правило на избавление проигравшего от одежды. Поэтому, когда я лишаюсь только носков, она уже сидит вся такая горячая нагишом и косится на меня с подозрением. А мне только того и надо. Я решаю всё-таки спасти хотя бы одну часть вечера и сначала дразню её поцелуями, не особо заботясь, что она подумает об этом. Но Алексис не разочаровывает меня. Впрочем, после двухнедельного воздержания это не удивительно. Засыпается мне удивительно спокойно, но, как мне кажется, не проходит и пяти минут (на самом деле примерно через полтора часа) я просыпаюсь от чувства сковывающего страха. Этот сон был более, чем просто ужасен. Я таращусь в темноту, будто это может мне помочь. Как только я возвращаю контроль над собой, бужу Алексис, потому что не могу находиться в этой тишине и темноте одна. Мне кажется, что я сойду с ума, если не поговорю с ней. Или не увижу, что она движется. Руки не слушаются, сердце колотится, будто я таскала мешки бетона в гору жарким днём. Конечно, здравый смысл, малюсенький, забитый в самый дальний угол сознания, говорит, что здесь-то точно такого не может быть. И что Алексис будет не рада своему ночному пробуждению. И что вообще надо просто закрыть глаза и ждать, пока снова засну. И, если бы это был обычный кошмар, я бы так и сделала. Но это самый худший из моих кошмаров. К моему удивлению альфа не злится от слова совсем. Вместо этого она, закутав меня в одеяло поуютнее, несёт меня на кухню, где включает гирлянду, прикреплённую по низу тумбочек. Комната наполняется красивыми разноцветными огнями, создавая почти праздничную атмосферу. И мы снова говорим. И я пью самое восхитительное шоколадное насыщенное какао в своей жизни. — Хочешь поговорить? Или, может быть, предпочтёшь лечь и доспать? — Интересуется жена, когда какао заканчивается. — Что угодно, лишь бы с тобой. — Эта ночь, эти огоньки, эта поддержка…всё так расслабляет. Когда я снова оказываюсь в постели, мне даже немного жаль, что в комнате гирлянда не пущена под потолком, чтобы тоже отбрасывала почти витражный отблеск на обстановку. И Алексис поёт мне колыбельную. Я чувствую себя превосходно. — Тебе нравится смотреть на звёзды? — Интересуюсь я, наслаждаясь близостью любимого человека и доступностью общения с ним. — Нравится ли мне глазеть на чистую энергию, которая до сих пор летит сквозь пространство, хотя камень, который её испускал, мог давным-давно взорваться? Ты даже не представляешь себе, насколько. Особенно меня вдохновляют куски камня, чиркающие слегка по пространству вокруг и зовущиеся звёздами, хотя эти вообще не относятся к звёздам. — Какая ты неромантичная. — Я смеюсь, хотя знаю, что она просто паясничает, потому что может. — О, нет, это очень романтично, и я докажу тебе, что в этом мире нет никого, романтичнее меня. — Гордо сообщает Алексис, на ощупь отыскивая в одеяле мою руку. — С тобой поделиться одеялом? — Интересуюсь я, помогая в процессе, потому что сначала мне надо распутаться. Когда речь идёт о присвоении одеяла, я и сама иногда думаю, каким образом мне удалось завязать его таким интересным образом. — Нет, у меня ещё одно есть, если я замёрзну, а ты засыпай. Конечно, если не хочешь обсудить что-нибудь ещё. — О, да, хочу. — Мне представляется газон, поэтому новая тема для ночного разговора возникает сама собой. — Ты когда-нибудь слышала, как растёт трава? — Трава? — Голос Алексис кажется мне удивлённым. Она даже ненадолго замолкает, и я думаю, что разговор прекращается совсем, но потом она шепчет мне на ухо: — Не слышала, но очень хочу послушать, если ты будешь слушать со мной, я даже знаю одно чудное, тихое местечко, где мы можем без посторонних попытать счастья. — Это чудесно. — Я сплетаю свои пальцы с её, чувствуя, что в мироздании в этот момент что-то сдвинулось, и мы стоим на правильном пути. Самое тягостное в отъезде — это даже не прощание. Пожалуй, самый отвратительный момент — это сборы. Когда берёшь с собой свой небольшой чемоданчик, «только на недельку», а она помогает тебе уложить вещи. То есть, ты бросаешь почти без разбора одежду кое-как, лишь бы отвлечься, а она перекладывает как надо, решает заменить одни штаны другими и ещё подкладывает свитер «на случай, если там у вас будет холодно, ты же мерзлявая, а я хочу обратно домой жену, а не замороженную клубничину». В общем, это противно. Но остаться ты всё равно не можешь, потому что внутренний компас гонит тебя, значит, так надо. Автовокзал. Пальто. Куча народу. Автобусы. Объятия. Невозможность оторваться от любимых губ, физическая необходимость ощущать это мятное дыхание. Разрыв контакта. «Я тебя люблю. Я Тебя люблю. Я тебя Люблю.» Опять автобус. Долгая поездка. Ощущение, что тебе 15, и ты возвращаешься домой после несанкционированной гулянки, хотя, если бы спросила, тебе бы не отказали, но в тебе проснулся бунтарский дух, и ты хочешь говорить им «нет, уйдите, я сама всё знаю, я хочу распоряжаться своей жизнью». Прибытие домой сильно навеселе. Ни слова упрёка. Предложение умыться, спотыкач, руки, не дающие вам упасть, комната, забавно крутящаяся перед глазами, ощущение, что кто-то стаскивает с вас одежду. Утро, боль в голове, таблетка аспирина и стакан воды рядом. Обеспокоенные лица. Желание провалиться сквозь землю или ползать на коленях, умоляя о прощении. Слёзы раскаяния. Незаслуженеые объятия, отправка прямиком в постель. Неделя хвори. Клятва никогда больше не притрагиваться к спиртному. Праздник. Семейный круг. Позволенный сидр с опаской. Откровенная дружеская насмешка. Ещё больше объятий, уже счастливых и вполне себе заслуженных. Когда я стою перед дверью, я раздумываю, стоит ли звонить в дверь. Да, я приехала. Да, я сама так захотела. Да, я вторглась в частную жизнь. Снова. Да, можно всё ещё вернуть как было. Я чувствую себя маятником и решительно звоню в дверь, пока окончательно не свихнулась. Дверь открывается после третьего звонка. Открывает Индра, волосы встопорщены, словно она только что встала. Обзор застилает водная пелена. Она втаскивает меня в квартиру вместе с пожитками, поднимает и обнимает. Но не как всегда со всей силы, когда она особенно рада меня видеть, а как нечто очень хрупкое, грозящее сломаться от одного прикосновения. Потом она ставит меня обратно на землю, целует в макушку и спрашивает: — Какими судьбами здесь? Вместо ответа я интересуюсь: — А остальные…где? — Ты мне зубы-то не заговаривай. Мелкий с матушкой в театре изволят пребывать. Скоро должны вернуться. А ты чего не позвонила? И где эта твоя любовь всей жизни? Неужели развелись уже? Конечно, Индра остаётся очень заботливым родителем, но от её слов мне становится только хуже. Я всеми силами стараюсь удержаться от бурного проявления чувств, говорю только: — Она здесь не при чём, не трогай Алексис. Произнеся её имя, я почему-то надеюсь, что она побежит наискосок и поинтересуется, кто её звал или пошутит дурацкую шутку, но, естественно, ничего такого не происходит. Вместо этого в двери поворачивается ключ. Я пользуюсь моментом, сбрасываю пальто и иду прямиком в ванную, запираясь изнутри. Не хочу, чтобы меня сейчас расспрашивали ни о чём. Хочу посидеть в тишине, чтобы меня не трогали, не пытались рассмешить или выпытать, почему я приехала. Я и сама толком не могу ответить на этот вопрос. Сначала в дверь стучит Индра, спрашивая, зачем я там заперлась. Потом скребётся Альфонс, умоляя впустить его, потому что ему надо узнать всё-всё про хитросплетение артиклей, а кто их знает лучше меня. Эти двое как часовые сменяются каждые 15 минут. Наконец, очень деликатно стучит Элиза: — Мышка, ты только скажи: с тобой всё в порядке, тебе не нужна помощь? Я бы не отказалась от порции обнимашек и, может быть, яблочного пирога, хотя, вероятнее, черничного, чем яблочного, но понимаю, что сейчас просто не в состоянии вынести ничьё общество, поэтому говорю: — Всё хорошо. Я…попозже выйду. — Вот и славно. — Элиза отходит, и я прислоняюсь к стене, думая о том, как всё это глупо. Потом до меня доносятся весьма интересные ругательства на повышенных тонах, что трогает меня до глубины души. Если Индра нашла себе виновного, никто её не остановит от свершения правосудия. Меня зовут на ужин, но есть совсем не хочется. Я бы лучше заснула. Когда Элиза подходит второй раз, чтобы сообщить, что Индра уже накричала на Алексис, а та в свою очередь прояснила ситуацию, мне становится совестно, приходится вылезать из своего убежища. Первым на меня налетает Альфонс, чуть не сбив с ног. Потом присоединяются остальные. — Даже не надейся, что мы тебя бросим. Мы тебя хотя бы в порядок приведём, а то ты такая худющая, прямо слов нет, как смотреть страшно. — Сообщают мне добрые люди. — Я бы предпочла лечь спать. — Говорю я им с улыбкой. Они кивают, предоставляя в моё распоряжение целый диван, хотя я бы предпочла старую кровать в комнате Альфонса. На кухне весело играют в змейки и лестницы. Проигрывающая сторона то и дело подвывает. Меня накрывает ощущение того, что я дома, и всё хорошо. Я достаю телефон и звоню Алексис. — Эй, красотка, уже соскучилась? — Спрашивает она, заставляя бабочек трепетать крыльями в воображаемом желудке. — Просто подумала, что, может быть, тебе понадобится собеседник для вечернего разговора. — Я лгу, но услышать её голос — это уже божественное блаженство. — Какая ты у меня проницательная. Ты не сказала, хорошо ли добралась, не приставал ли кто к тебе по пути? — Нет, здесь у меня только чересчур заботливая семья, очень беспокойный отец, весёлая шпана и мудрец с планеты мудрецов. — Я рада, что совершила нечто настолько хорошее, что высшие силы ниспослали мне тебя. — Шепчет Алексис, так что я прижимаю трубку плотнее к уху. — Я тоже рада, что они оказались достаточно разумными, чтобы наказать тебя таким шилом в одном месте. — В ответ шепчу я, после чего мы смеёмся. — Отдыхай как следует, можешь щёлкнуть за меня по носу мелкого и передай Индре, что невежливо при первом звонке любимому новому члену семьи бросаться упрёками. — Я тебя тоже люблю. — Бросаю я вместо ответа. Заснуть получается почти сразу после разговора. Я надеюсь, что буду спать как сурок: без задних лап, но на деле просыпаюсь от ощущения, что на меня кто-то смотрит. В темноте, естественно, никого нет. Затем мне кажется, что я видела мелькнувшую в коридоре тень. Я подбираюсь на диване, плотнее укрываясь одеялом, будто это может мне помочь. Всё спокойно, но я ощущаю тошноту от страха и больше не могу пошевелиться. От нервного напряжения появляются непрошенные слёзы. Я громко всхлипываю и корю себя за это, но хлюпать носом тише тоже не могу. Всего-то и надо, что встать, пойти в ванную, умыться, вернуться обратно, лечь и спать, но я не могу. Спасение приходит довольно скоро: я слышу как кто-то ворочается в соседней комнате, а затем рядом садится Элиза, наклоняет мою голову к себе на плечо и обнимает одной рукой. Мне становится немного лучше, по крайней мере, я могу «отмереть». Элиза гладит меня по спине. Постепенно я совсем расслабляюсь, и она спрашивает тихо: — Не хочешь пойти умыться? Я отвечаю согласием, и она провожает меня, ждёт, когда я умоюсь и ведёт обратно в постель. — Я посплю сегодня с тобой, моя девочка. Не надо было тебе, конечно, забираться так далеко от Алексис, но мы правда рады, что ты дома. Он не посмеет заявиться сюда, ты в полной безопасности. Мы с тобой. — Элиза? — Мне кажется, что мне снова 13, и я ненавижу это ощущение. Зависимость от окружающих. Беспомощность. Слабость. — М? — Она поправляет мои волосы жестом, полным любви. — Спасибо. — Говорю я, поскорее укладываясь и накрываясь одеялом. — Всегда пожалуйста. — Она обнимает меня, и уже скоро я снова проваливаюсь в странные сны. День за днём происходит одно и то же: я встаю, отчитываюсь Алексис, что жива-здорова, не жалуюсь, потом занимаюсь домашними делами. Если выхожу, то ненадолго и только в сопровождении Индры. Помогаю Альфонсу чем могу, дурачусь с ним же, перечитываю домашнюю библиотеку, даже от большой скуки начинаю вышивку. Мне почему-то довольно комфортно, я бы даже сказала, что окружающее начинает казаться…незначительным, словно в голове проложили слой изоляционного материала, который блокирует весь негатив. Я даже перестаю считать дни. По вечерам, когда все ложатся, я обычно иду звонить Алексис, и мы часами не можем наговориться, хотя, кажется, не говорим ничего важного. Просто здорово, что можно услышать голос любимого человека. Так длится достаточно долго, поэтому я решаю, что вполне могу принимать решения самостоятельно. Действительно, я уже большая девочка, а значит, могу думать и собственной головой. Поэтому, когда Альфонс приходит из школы, а Элиза говорит, что минут на 20 отойдёт в магазин, потому что у нас закончились базовые продукты, без которых Индра не представляет себе жизни, я спокойно соглашаюсь. Что мне ещё остаётся? Вместо того, чтобы сесть за домашнее задание, мальчик подходит ко мне и спрашивает сладким голосом: — Мату, а можно я пойду поиграю? Только пару часиков на пустыре за оврагом, там все ребята соберутся, я тоже хочу, я нападающим буду. — Ну, если нападающим…я тебя провожу, ладно? — Мне и в голову не приходит усомниться в правильности задумки. Почему бы мне не проводить мальца до того самого оврага? И мы вместе бодренько идём, куда хотели, по дороге весело обсуждая предыдущие матчи, хулиганов, которые время от времени гоняют мелкоту и забрасывают мяч в такие места, что и сами не берутся за ними лезть. Например, в хижину старого Жако, который, говорят, в жизни никому доброго дела не сделал, впрочем, люди всегда любили приукрасить, а мальчишки — нагрубить, поэтому большого значения никто не придавал всем этим рассказам. Жако редко общался с окружающими, как известно, про закрытых людей ходят легенды, не просто легенды, а целые вагоны сказок, что не отражает суть их выбора. Я наблюдаю начало игры, чтобы подбодрить Альфонса, если что, но в моём внимании он больше не нуждается, поэтому я со спокойной совестью иду домой. Либо я расскажу Элизе, что отпустила его погулять, либо схожу сама через пару часиков, а то он и сам прибежит домой. К тому же, не такой уж он и маленький, у него свой ключ есть. Я решаю пойти не коротким путём, пролегающим мимо домов любопытных соседей, а рощицей, пролегающей по другую сторону пустыря. Настроение у меня чудесное. Даже отсутствие телефона в кармане меня почему-то не тревожит. Подумаешь, один раз оставила дома, ничего не случится. Потом мне кажется, что я слышу сзади шаги, оборачиваюсь, чтобы посмотреть, ощущаю сильную боль в голове, а потом — ничего. Первым моим ощущением, когда я даже ещё не открыла глаза, но уже пришла в себя становится тупая боль в затылке. Я собираюсь потереть больное место, но понимаю, что рука не двигается. Сначала я паникую, думая, что потеряла чувствительность, пробую пошевелить рукой, сжать и разжать пальцы, всё в порядке: это я могу. Так я обнаруживаю, что связана, что неутешительно. Обзор ничего не даёт мне: что с открытыми глазами, что с закрытыми темно как в бочке из-под бензина. А я знаю, о чём говорю, потому что в детстве играла в таких с ребятами нашего района. Я пробую пространство ощупью, насколько это возможно. Похоже, я на чём-то лежу. Оно твёрдое, но нагревается и даже может сохранять тепло. Руки плотно прижаты друг к другу за спиной и связаны в районе плеча, локтя и кистей. Даже если я найду что-то острое, пилить придётся долго. Насколько я могу судить, верёвка крепкая и неподатливая. Что ж…мне хочется сказать, что бывало и хуже, но это было бы неправдой. Хуже моего нынешнего положения ещё ничего не было. Я пытаюсь пошевелиться и упираюсь головой во что-то твёрдое и металлическое. Ноги связаны тоже в трёх местах, что не добавляет мне уверенности. Если я попытаюсь сейчас что-нибудь предпринять, я либо упаду, либо снова упаду. Я и в обычной жизни часто сохраняю равновесие лишь чудом, что уж говорить о ситуации, в которой меня лишили возможности балансировать руками. А прыгать сразу обеими ногами чревато. В общем, я вижу только один положительный момент: я могу кричать. Правда, полагаю, что как раз это будет бесполезно, раз уж я оказалась в таком незавидном положении в таком непрезентабельном виде. И почему-то мне совсем не страшно. Скорее, я только думаю, что жалко вот так вот пропустить момент, чтобы запомнить что-нибудь. И вообще, изоляционный материал никуда не делся из той области, где обычно лежит клубок спутанных нервов. — Эй, есть кто-нибудь? — Решаю покричать я, просто чтобы узнать, одна ли я, как устроена местная система, где примерно я нахожусь. В общем, чтобы получить хотя бы минимум информации. Никто не отвечает. Тогда я решаю попробовать заснуть, раз ничего интересного всё равно не происходит. Как же всё затекло. И нет возможности размяться. В общем, у меня не получается заснуть, я пытаюсь ослабить путы хотя бы чуть-чуть, чтобы попробовать выскользнуть, но ничего не получается. После хитрых манипуляций мне даже удаётся сесть, и я понимаю, что лежу на полу, и от холодного камня меня отделяет довольно тонкий матрас. Я воспринимаю это спокойно, хотя беспокойство уже начинает просачиваться сквозь тонкую перегородку безопасности. Что ж, возможно, если я попытаюсь, то смогу встать и узнать, что меня окружает. Однако до этого дело не доходит: я слышу шаги над головой, а потом будто за стеной. В комнате включается свет, который противно режет глаза. Потом я ощущаю удар и заваливаюсь на бок. Чёрт, это ужасно неприятно, я же только что столько сил потратила, чтобы сесть. А ещё к своему стыду я слышу как бурчит в желудке. Я не знаю, сколько я здесь лежу, поэтому не могу сказать, когда ела в последний раз. Когда глаза немного привыкают к свету, я вижу напротив человека в маске на всё лицо. Она серая, с узором из витиеватых загогулин. — Грейди? — На всякий случай спрашиваю я, но ответа не получаю. Вместо этого человек включает камеру и начинает монотонно говорить: — Твоя подстилка у нас. Если хочешь видеть её живой, через 48 часов ты должна приехать к пересечению Проспекта Каштанов и Восьмой улиц, свернуть в сторону Шалаша. Если приведёшь с собой полицию, она умрёт. Надеюсь, ты успеешь до того, как рыбы обглодают её до полной неузнаваемости. Что ж. Выражения, конечно, нелестные, но это не брат. С одной стороны, я испытываю облегчение, потому что мне не пришлось с ним встречаться. С другой стороны, я напрягаюсь, потому что он не один. Почему я не попыталась что-нибудь сказать? Потому что эта пелена, медленно отползающая в сторону небытия, не давала мне сосредоточиться. К тому же, до меня не сразу дошло, где я видела тошнотворные горчичного цвета обои с розовыми цветочками на них. Местами ободранные, но такие угрожающие. И до меня не сразу дошло, почему одинокая лампа висит на местами оголённом проводе. Я оказалась дома. Не хватало только большой надписи: добро пожаловать домой, Матильда. Точнее, это место сильно напоминало дом, но это не мог быть он, я знала точно. В своё время я изучила каждый уголок, чтобы знать, где спрятаться. Записав ролик, мужчина (по крайней мере, судя по голосу) выключил свет и ушёл, так ничего мне и не сказав. Итак, я сижу в подвале. Здесь довольно холодно, я снова погружена в темноту и страшно хочу есть, будто меня не кормили несколько дней. Я снова сажусь, опираясь на металлический предмет, который могу охарактеризовать как некий отопительный прибор. Острых углов у него нет. Надежды выбраться самой у меня нет. Сил возмущаться у меня тоже нет. А потом свет включается снова. И в подвал вваливается Грейди собственной персоной. Он похож на скелет: глаза ввалились, под ними страшные фиолетовые мешки. Белок глаза красный. Кожа почти обтягивает кости. Мне хочется поскорее зажмуриться и развидеть это, притворившись, что никогда не видела, но не получается. Он лысый, а ногти на руках длинные и неопрятные, грязные и в каком-то налёте. Он стал худшей версией себя. — Вот мы и встретились, сестренка. — С издёвкой произносит он, поднося свои ужасные ногти к моему лицу. Я шарахаюсь, ударяюсь об эту металлическую штуку и снова заваливаюсь на бок, на этот раз неудачно. — Ах ты, мерзкая шлюха! — Он наступает своим огромным ботинком мне на лицо. Это больно и унизительно. Намного хуже, чем его слова. — Да что я тебе сделала-то?! — Пытаюсь произнести я, вместо этого получается мычание. Я пытаюсь сопротивляться, он довольствуется тем, что пинает меня в живот. Я сгибаюсь пополам, ловя воздух ртом. Мысли на некоторое время сосредотачиваются только на боли. — Не нравится тебе, да? А мне, думаешь, нравилось жить в этом убожестве все эти годы? Нравилось, да? Всё из-за тебя. Пока мы жили только втроём, всё было просто прекрасно. Отец водил меня на матчи. Мать готовила всё, что мне нравилось. А потом появилась ты, и всё пошло наперекосяк. — Я тут причём? — Спасительная изоляция теперь ускользала ещё быстрее, так что я начинала чувствовать отчаяние и безысходность. Здесь я и закончу свои дни. — Ты же была вся такая вечно хворающая. Тебе доставалось всё самое лучшее. Всё стало делаться только для тебя. Если честно, я подумала, что у брата что-то помутилось в мозгах. Я не помню ни разу, чтобы по моей просьбе делалось хоть что-нибудь, но он так уверен в своих словах, что я не решаюсь перечить. Желудок снова издаёт звук умирающего кита. Я отчаянно молюсь, чтобы это прошло незамеченным. — Это ещё что такое? — С отвращением спрашивает Грейди, а его ботинок оказывается в опасной близости от моего тела. — Есть хочу. — Как можно более невозмутимо отвечаю я. Он разворачивается, идёт вверх по лестнице и даже оставляет свет включенным. Это даёт мне возможность осмотреться. Мой брат явно не в себе, это я уже поняла. Дверь сейфового типа. Даже если бы я не была связана, всё равно не смогла бы ничего сделать. Инструментов здесь нет никаких. Разве что проделаю дыру в стене собственной головой. Другого способа выбраться я не вижу. Через некоторое время Грейди возвращается с миской липкой зеленоватой мерзости, ставит передо мной и говорит: — Жри! — Я связана, и мне нужна ложка. — Говорю я ещё спокойно. — Обед в номер для принцессы подан. Жри говорю, как жрёшь у этой! — Он тыкает меня лицом в «еду», что вызывает у меня приступ тошноты. Я стискиваю зубы. — Не хочешь? Помогу! — Он с силой втыкает шприц мне в шею, а потом я чувствую как мышцы расслабляются против моей воли. И я лежу лицом в миске с непонятной субстанцией, рискуя задохнуться. Он всё с тем же отвращением отпинывает меня на спину, без проблем открывает рот и запихивает в меня это. Почему-то, глотательная функция работает. — Так ты примазалась к той тёлке, да? Так? Отвечай! Если бы я и могла, то не ответила бы. Но сейчас я могла только чувствовать как по щекам бегут горячие слёзы. Мне было так противно, а ещё ужасно хотелось стереть с лица остатки моего «обеда». Поверещав в своё удовольствие, брат ушёл и выключил свет. Через какое-то время (час? три?) начала возвращаться способность двигаться. Я уползла к дальнему краю матраса, пытаясь вытереть лицо, меня стошнило, и я поползла обратно. Мне удалось немного поспать, прежде чем свет включился снова и брат приказал мне встать. Я попыталась, но не смогла. Он сильно потянул за плечевую верёвку, которая больно вгрызлась в кожу. Еле-еле я встала. Он заставил меня прыгать к двери, что оказалось сравнительно легко, а потом пришлось ещё и подниматься по лестнице. Я не знаю, как мне это удалось. Всё, что я знаю наверняка — я стёрла в кровь кожу в тех местах, куда врезалась верёвка. Наверху оказалось просторнее, теплее и светлее. Впрочем, время суток установить всё равно не удалось. Следующий удар выключил меня снова, а очнулась я привязанной к стулу. Что ж, всё лучше, чем раньше. — Каждый долбанный выпуск новостей с её мерзкой рожей. Она, вся такая благополучная, сияющая здоровьем. Явно живущая в своё удовольствие, а не выживающая. Но ничего, скоро я стану сказочно богат. А от неё избавлюсь в любом случае, это я тебе точняк говорю. — Вот какая жалоба брата донеслась до моих ушей. Экий дебил. Знал бы он, как мне жилось до того, как я попала в сказочную жизнь. Но ему, как человеку эгоцентричному, было, конечно, не до этого. Разговор продолжался некоторое время, но я не вслушивалась. Я видела шанс освободиться. Должны же путы поддаваться, если потихоньку их растягивать. Конечно, больно, зато я скажу себе спасибо, оказавшись далеко отсюда. В этот раз я и правда привязана менее плотно. Пока я занималась своим делом, услышала звук вышибаемой двери, а потом голос Алексис: — Спокойно. Видишь это? Я играю честно. Подпиши и получи, но только сначала покажи мне Матильду. — Заявляет она. Я дрожу от радости и беспокойства: их же там двое, что она будет делать? Однако брат почему-то соглашается и пропускает её. Увидев меня, Алексис прижимает стопку бумаг к моему брату и подходит. В её руке сверкает лезвие, и она начинает перерезать верёвки. Освободив руки, она опускается на колени, чтобы заняться ногами, но тут Грейди входит в комнату с пистолетом в руке. Я думаю, что это конец, когда альфа тоже тянется к поясу. — Брось оружие! — Командует брат. Алексис не поддаётся. — Брось, или я прострелю ей башку, а потом и тебе! — Вопит он, целясь в меня. Алексис молча достаёт пистолет и по полу катит к нему. Что ж, вот наша песенка и спета. И умерли в один день, да? Однако я рано радуюсь: к голове брата дуло приставляет Индра, и я готова плакать от счастья. — Немедленно бросил обе пушки и прошёл внутрь. — Говорит она, подталкивая его дулом. Что ж, язык силы он понимает. Оба пистолета оказываются на полу. Так я думаю, пока не вижу нечто невероятное: он успевает развернуться и выстрелить в Индру. В долгу альфа не остаётся, прострелив ему что-то. А Алексис с ножом наперевес кидается на него и всаживает нож по самую рукоять. Именно так нас застаёт полицейская сирена с призывами никому не двигаться, всем оставаться на своих местах. Краем сознания я понимаю, что чего-то не хватает: второй человек, тот, в маске, исчез. Впрочем, больше меня заботит Индра, которая держится за бок и истекает кровью. И Алексис, которая борется с кричащим и упирающимся братом. И как только в нём силы держатся. Потом я вижу как Индру уносят, а Алексис и брата уводят. Меня и саму погружают на носилки. Я пытаюсь сопротивляться и говорить, что и сама могу, но никто не слушает. А потом на меня накатывает усталость, и я сквозь сон слышу только сирены и рёв мотора.