В саду тысячи без одной роз.

Всё-таки, этот тип умудряется заехать мне чем-то по виску. Честно говоря, после выстрела он должен был валяться и скулить, подобно щенку, которого пнули, но вместо этого он стремится вполне себе подняться на ноги, к тому же, лезет в драку. А я разрезаю его плоть, надеясь, что рукой он двигать больше никогда не сможет. Вообще, я целилась в шею, чтобы избавить его от земной оболочки, давая артериальной крови выход наружу, но он дёргался, брыкался и упирался как раненый бык, хотя на вид был щуплым, так что вообще не понятно, как в нём дух задерживается, не говоря уже про сопротивление. Впрочем, теперь это неважно. Когда я только вошла и увидела Матильду, еле сдержалась, чтобы не вскрикнуть: всё лицо в синяках, губа разбита, на щеке следы, подозрительно напоминающие очертания тяжёлого башмака. Одежда вся в подозрительных пятнах, местами порвана и покрыта запёкшейся кровью. Судя по бледному оттенку кожи, ей бы не помешала медицинская помощь. Вообще, я готова была к агрессии со стороны безумца, но верёвку он нашёл, похожую по крепости на стальной канат, и у меня ушло слишком много времени на перерезание верёвок на запястьях Матильды. От меня не укрылось как она вздрогнула при случайном прикосновении. Того, что Индра пойдёт за мной, я не ожидала, чётко же давала понять: в логово зверя я пойду одна, ничего не случится. Но я даже радуюсь её появлению. Весь сюр начинается, когда приезжает полиция и голос из громкоговорителя вопит что-то про «не двигаться». Я пытаюсь выдернуть свой нож из плоти ублюдка, он пытается сделать то же самое и ещё скинуть меня заодно. Нас растаскивают по разным углам, чтобы справиться с ним, понадобилось аж три человека. Я подозреваю, что он что-то принимает, потому что человек в его положении не может быть таким выносливым и обладать таким запасом энергии. Вместе с полицейскими, оказывается, приехали и медики тоже. Я вовсе не хочу, чтобы ко мне прикасались, я в полном порядке, и то, что мне показывают кровь, размазавшуюся по виску, ничего не значит. Мало ли чья она там. Я не одна такая гордая: у Индры явно серьёзное ранение, судя по испарине на лбу и общей картине: схлынувшая с лица кровь, расползающаяся по полу лужа, даже то, как она прислоняется к этой стене, зажимая место выстрела рукой. И пытается отталкивать врачей, в общем, кажется, мы все оказываемся в одной лодке. Если честно, процедура доставки в больницу выглядит как-то размыто. То есть, я на автопилоте следую, куда сказали, выискивая взглядом Матильду, но с ней рядом два врача, так что, вроде, я оказываюсь в одной машине с Индрой, а может, мне только кажется. Грань между осознанием себя в пространстве и вымыслом весьма тонка. Я даже не знаю, ехали мы или летели и сколько прошло времени. А потом всё вокруг вдруг обретает чёткость и смысл. Больничный запах меня отрезвляет, и я снова следую инструкциям. По крайней мере, мою царапину промывают, заставляют сделать что-то вроде рентгена, чем я возмущаюсь про себя: я бы знала, если бы мне проломили череп. Но, в общем, я подчиняюсь молча, мало ли что там может быть. Однако, вместо того, чтобы сразу же отпустить меня после этого, врач перевязывает мою железную голову и говорит, что я должна буду остаться, желательно неподвижно, чтобы убедиться, что я не получила сотрясение. Сил спорить у меня нет. Но прежде, чем согласиться, я интересуюсь, как там Матильда и Индра, потому что мне важно знать сейчас. Врач весьма нелюбезно спрашивает, на кой мне это, я же любезно отвечаю, что одна — моя дорогая жена, а вторая — отец моей любимой жены, поэтому мне было бы интересно узнать, всё ли в порядке, поскольку все мы счастливо избежали очень близкого знакомства с воплощёнными фантазиями маньяка. Меня утешают тем, что у Матильды неполный перелом ребра, но при благополучно пережитых сутках в больнице, если не выявят каких-либо дополнительных неполадок со здоровьем, можно будет отправиться домой. Конечно, соблюдая все возможные меры предосторожности и предписания врачей. Насчёт Индры мне говорят, что всё обойдётся: ей крупно повезло. Пуля застряла в мышце, не задев внутренние органы. Пистолет, из которого стреляли, судя по всему, был собран собственноручно парнем, который ни черта не смыслил в оружии, поэтому удивительно, как не оторвал ему руку и сработал. Пулю достали, и теперь ей надо будет только пройти реабилитацию, так что в больнице придётся задержаться. Пока я сижу в своей палате, перевариваю события этого безумного дня. Я могу поклясться, что видела какую-то тень рядом с этим парнем. Фигуру, прошмыгивающую за его спиной к спасительному выходу. К тому же, насколько я успела заметить, документы пропали. Конечно, он мог их заныкать куда-нибудь с целью насладиться своей властью потом. Но я сильно сомневалась в том, что ему бы хватило на это времени, учитывая, что он так быстро появился снова, да ещё и с пистолетом. Вероятно, у этого парня есть сообщник. Да ещё и, возможно, не один. Пока я раздумываю, появляются два моих любимых офицера и приковывают меня наручниками к койке. — Что на этот раз? — Хочется стонать от разочарования. Ну почему всё повторяется снова да ладом. — Вы подозреваетесь в соучастии преступлению, не говоря уже о том, что вы пересекли границы округа, хотя подписали документ, прямо запрещающий вам это делать. — С каменным лицом отвечает лепрекон, что ему совершенно не идёт. — Ну и почему я в чём-то там подозреваюсь? — Вообще, я чувствую себя довольно глупо. Пострадала моя семья, даже мне досталось, в общем, пострадавшая сторона здесь ярко выражена, разве что не подсвечивается каким-нибудь ярко-жёлтым или красным. И мне же ещё предъявляются претензии, будто это я виновата во всех смертных грехах. — Вы сорвались в запрещённую зону, не оповестив полицию. Вас задержали на месте преступления, наконец, вы передали что-то сообщнику. По моей многострадальной голове прокатилась волна боли от виска к затылку. Ярость поднималась изнутри кипучими волнами. Хотелось просто уйти в лес, покричать там погромче и вернуться. Но я не смогла ответить сразу: мне поплохело, в глазах стало темно, и я сдержалась, чтобы не предъявить на месте остатки почти переваренной пищи господам из правоохранительных органов. Уф. Я устала. Если честно, с удовольствием бы завалилась поспать часиков на 15 хотя бы. Я вела машину так долго, я спала ночью от силы часа два, я устала, адреналин схлынул, и теперь я чувствую себя просто измотанной старой газетой. — Ладно. Вы победили. Зачем я организовала похищение собственной жены и позволила нанести ей увечья? Зачем я отдала документы сообщнику? В драку я зачем полезла? — Вопросы здесь задаём мы. Итак, зачем? — Мои ироничные вопросы обернулись против меня же. Ай-ай-ай, как нехорошо вышло. К счастью, отвечать не пришлось. Констанция подходит как раз во время, чтобы пихнуть его локтем в бок и что-то сообщить на ухо. Тот покорно кивает и уходит. — Мы понаблюдаем за вами. Не принимайте на свой счёт, сержант Эдвардсон бывает немного увлечён. — Ох уж эти офицерские замашки. Умалчивает, скрывать, выбирать слова. Мне сейчас совсем не до этого. Я просто хочу, чтобы с моей семьёй всё было в порядке. И ещё хочу, чтобы прекратилась эта тупая боль в голове. Я поднимаю руку, чтобы приложить к голове, но на середине пути она застревает: наручники по-прежнему приковывают меня к койке. — Вы не могли бы…- Я взглядом указываю на неудобное препятствие. Сначала офицер Райли колеблется, но всё же освобождает меня. Я думаю о том, что, хотя образ сильной девчонки безумно мне идёт, сейчас не лучшее время играть в героя. Поэтому я прошу вызвать врача, а потом устраиваюсь поудобнее. Возникает ощущение, что я куда-то плыву на кровати, как на лодке. И волны, невидимые никому, укачивают меня, так что думать ни о чём не хочется, всё кажется глупым и бессмысленным. Кажется, я несколько отключаюсь от реальности. Но глаза открываю всё в той же ненавистной больнице. Я отчётливо понимаю, что лежу уже не там, где раньше, а надо мной склоняется лицо незнакомого врача. Кажется, ему от меня что-то надо. Я пытаюсь возмутиться, но тело такое тяжёлое, что ни рукой пошевелить, ни губ разомкнуть я не могу. Чувствую себя как в дешёвом бульварном романе, особенно когда врач говорит: — Если вы меня слышите, моргните. Чёрт, вот этого ещё не хватало. Мне стоит огромных усилий моргнуть. Врач начинает нести какую-то околесицу, рядом появляются ещё двое, и я начинаю переживать. Терпеть не могу, когда что-то подобное происходит, а я не в состоянии ответить. В следующий раз я снова просыпаюсь на первой койке и думаю, не было ли всё это сном. Но к моей руке тянется капельница, впиваясь внушительной иглой в вену. Ещё и закреплена специальной штуковиной. Вот где я начинаю чувствовать сюрреализм происходящего. Мне хорошо, это Матильда сейчас страдает, вот бы проверить, как она. — Алексис, ты в порядке? — Голос знакомый. Я поворачиваю голову и наблюдаю за крайне встревоженной Элизой, которая выглядит так, будто я при смерти. — Вполне, если не считать того, что нахожусь в этом проклятием месте. — Что ж, получается немного более хрипло, чем я хотела, но ничего, вполне неплохо. — Ты два дня так пролежала, мы за тебя беспокоились. — Она берёт меня за руку, и я почему-то ощущаю себя ребёнком. — Два чёртовых дня?! Чёрт подери, ну ничего, вот только встану, сразу всех успокою. — Я собираюсь спустить ноги с кровати, но Элиза останавливает меня. — Нет, девочка, тебе стоит ещё отдохнуть, они никуда не убегут. Сама понимаешь, с дыркой в боку и сломанным ребром далеко не убежишь. — Сломанным? Тот тип, врач, который был здесь сначала, сказал, что перелом неполный. — Я снова сделала движение в сторону пола, ибо мне совсем не понравилось то, что я услышала. — Неполный, верно. — Элиза слегка надавила на мои плечи, чтобы я не убежала, а мне показалось, на меня положили штангу. — Но ты и сама понимаешь, что ничем не сможешь помочь, особенно если тебе станет хуже. — Так каковы прогнозы? — Теперь я становлюсь серьёзной. — Я не сильна в медицинских заключениях, но, насколько я поняла, ты останешься ещё на какое-то время. Для того, чтобы успокоить всех, включая меня. — А как же Мати? В смысле, она уже дома? — Я бы очень хотела, но врачи нашли какое-то уплотнение, так что собираются провести ещё несколько тестов, чтобы сказать наверняка, серьёзно это или нет. — Слушай, Элиза, а что ты делаешь здесь? Почему ты не с Матильдой? — Вообще, думаю я сейчас немного не об этом, но её присутствие здесь меня несколько смущает, так что я просто хочу спокойно посидеть и подумать в одиночестве. Моих любимых полицейских здесь нет, и я надеюсь, что они заняты делом. — Потому что я хочу убедиться, что опора моей девочки не подведёт. Хоть она и решила ничего не говорить, когда связывала судьбу с тобой, но ты ответственна за неё и за вашу семью, поэтому я хочу знать, что всё в порядке. Дальше всё почему-то плывёт, и я просыпаюсь, сразу не понимая, в чём дело. Так вот оно что, всё это был просто сон. Довольно кошмарный, если подумать. Но, поскольку ещё темно, наручников на мне нет, а вокруг всё спокойно, я решаю встать и пройтись немного. Голова немного кружится, но в остальном всё в порядке. Я довольно легко нахожу туалет, но спать точно больше не хочу. Впрочем, пока сделать ничего не могу: я осознаю, что не спросила, где искать жену и Индру, а без этой информации мне нечего здесь делать. Так что приходится полежать ещё, чтобы пройти процедуру выписки (ничего серьёзного, никакого сотрясения, вообще, врач сказал, что меня будили, а я вот не помню), узнать, где моя семья, нарваться на злобную медсестру, которая вопила про «приёмные часы», сходить ещё раз к врачу поинтересоваться, не собираются ли Матильду выписать, узнать, что они хотят понаблюдать за ней ещё пару дней, а потом отправиться прямиком в гости к Элизе. Снова. Когда я появляюсь на пороге, она не удивляется и не протестует, чему я рада. Впрочем, не знаю, почему она могла бы протестовать. Я чувствую себя поверженной, потому что не смогла защитить семью, не стала настоящей опорой. — Чего мнёшься у порога? Проходи, будем завтракать. — Её тон вполне будничный, но глаза при этом задают вопросы. Я бы и рада ответить, но надо бы поаккуратнее, всё-таки, здесь ещё несовершеннолетний, который уже проснулся и вышел моргать на меня сонными глазами. На завтрак сендвичи с ветчиной, а я не могу проглотить ни кусочка. — Прости, что так получилось, я не смогла… — Заткнись и послушай меня. — Элиза перебивает меня на полуслове и тон не оставляет мне права голоса. — Ты ни в чём не виновата, если бы ему понадобилось, он бы достал её откуда угодно. Я вижу как ты её любишь, и я рада, что ты у неё есть. — А как же…- Я ещё думаю о том, что из-за меня пострадала Индра и как мне кажется незаметно смотрю на Альфонса, который во многом на неё похож. — А что до моей жены, ну кто же лезет в драку, когда не просят. — Руки Элизы скрещиваются, но тело скорее говорит о большом переживании, о том, что она пытается скрыть, в общем, о любви. Если бы сейчас было приёмное время, она бы уже была там, возможно, вместе с сыном, который до сих пор не ушёл в школу. — Мы же навестим их сегодня, да? — С плохо скрываемой тревогой в голосе спрашивает он. — Ну конечно. Можешь пропустить сегодня занятия, раз такое дело. — Элиза порывисто обнимает своего ребёнка, я чувствую себя третьей лишней, поэтому отправляюсь в зал и беру в руки какой-то журнал. На кухне о чём-то говорят, я пытаюсь абстрагироваться. Как всё дошло до такого? Почему всё вышло так глупо? Я просто хотела немного мира для своей семьи. Через какое-то время пацан бежит в ванную, я делаю увлечённый вид, а на столик передо мной ставится чашка горячего чая и блюдце с сендвичами. — Ты держишь его вверх тормашками. И ты так ничего и не съела. Не надо так. Элиза забирает у меня журнал, закрывает его и кладёт себе на колени. Я молча и покорно ем, хотя, если честно, не очень хочется. Потом на автопилоте несу посуду на кухню и мою, больше смотря на текущую воду. Вот и жизнь так пробегает. Буль-буль-буль. Впервые за много лет я не представляю себе, что дальше. Дом, который я строю, будет закончен только через два месяца. Работы у меня теперь нет, судя по всему, жизнь надо будет начинать в другом городе с чистого листа. Я не знаю, как ко всему происходящему отнесётся Матильда, я вообще ничего не знаю, будто после урагана мы все оказались среди обломков. Я даже не знаю, чем себя занять, пока нахожусь здесь. Уехать я не могу. Применить свои навыки тоже. Ощущение бесполезности проникает в каждую клетку моего тела, поэтому, когда через каких-то 10 минут Элиза трогает меня за плечо, я вздрагиваю. — С тобой хотят побеседовать офицеры. Проводить их сюда или оставить вам гостиную? — Ты уже пустила их в дом? — Внутри меня всё замирает, будто холодея. Нет, чтобы они испортили ещё и это место своим присутствием… — Нет, они снаружи. — Хорошо. — Я стремительно покидаю комнату и выхожу из квартиры, тщательно закрывая за собой дверь. Ну, конечно. Лепрекон и рыжая притащили с собой какого-то долговязого парня сухого как палка с такими кислыми щами, что их можно добавлять вместо уксуса куда угодно. Несколько аспектов меня поражает. Во-первых, мне сообщают, что преступник больше не сможет двигать рукой, а так же иметь детей. Что ж, это обстоятельство не может меня не радовать. Так же за употребление и распространение наркотиков вкупе с похищением, нанесением тяжкого физического вреда и прочее он не выйдет никогда. В доме были обнаружены следы присутствия другого лица, но оно не оставило ничего, за что можно было бы зацепиться. Ни пальчиков, ни крови, ни слюны. В общем, ничего. По тону полицейских я поняла, что искать его они вряд ли будут, от чего челюсть автоматически сжалась. Конечно. Разобраться с проблемой должен потерпевший. Это мы уже проходили. Затем мне вернули телефон. Наверное, потеряла в пылу драки и не заметила. Да и не до того было. Ещё они возжелали побеседовать с Элизой и Альфонсом. Я поинтересовалась, почему они не сделали этого ранее. Ведь у них было столько времени! Внятного ответа на вопрос я не получила, поэтому прежде, чем они что-либо ещё сделали, я позвонила в дверь и поинтересовалась, есть ли у Элизы адвокат. Она подтвердила, и мы его вызвали. Не знаю, что офицерам полиции надо от семьи пострадавшего лица, но теперь без адвоката они точно говорить не будут. А все эти игры мне просто осточертели. Ожидание не было в тягость, а у полиции, видимо, много свободного времени, поскольку товарищи любезно подождали прибытия адвоката. Пока Элизу и Альфонса допрашивали, я нервно расхаживала туда-сюда по комнате. Терпеть не могу, когда другие попадают в неприятные истории из-за меня. Я закрыла глаза и отсчитывала шаги. Три влево. Пять вперёд. Один вправо. Пять вперёд. Два влево. Шаг-шаг-шаг. Стук-стук-стук. Остановило моё хождение что-то мягкое. Вернее, кто-то мягкий. — Осторожнее, если будешь так активно бегать, протрёшь дыру нам в полу. — Это Элиза. Почему Элиза такая заботливая и внимательная? Почему переживает обо мне, виновнике половины проблем? — Я просто не знаю, чем заняться, потому что не вижу, чем могла бы помочь. — Сообщаю я честно, не открывая глаз. — Своди Альфонса погулять, пока я займусь готовкой. Думаю, нам потом будет не до этого. — Что ж, замечание резонно. Всё-таки, потом мы пойдём навещать наших любимых, а значит, мы придём голодные, усталые, возможно, без сил, значит, лучше всего начать готовить прямо сейчас. Я решаюсь открыть глаза. Элиза выглядит спокойной, будто ничего необычного не происходит. Это её тайная магия, хотя показывать этого она тоже не любит. — Да, конечно, точно. — Я с радостью отправляюсь исполнять поручение. Хоть что-то сейчас могу сделать не через пень-колоду. Скорее всего, ничего плохого не случится. То есть, конечно, Элиза останется одна дома, без присмотра, но я сомневаюсь, что преступник вернётся сейчас. Тем не менее, добавляю: — Если в дверь позвонят, скажи, что не ждёшь очередного коммивояжёра. Тогда ответом будет, что мы и сами его не ждём. Если я отвечу не так, значит, что-то случилось. И тебе надо вызвать полицию. Хорошо? — Как эта идея приходит в мою голову, я не знаю. Но на всякий случай придумываю пароль, как мы часто делали раньше с братом. И всегда знали, что ждёт на горизонте. Элиза улыбается, но её вид скорее говорит о том, что она безумно устала, что ей хотелось бы провести пару десятков тысячелетий со своей семьёй, желательно без неприятностей. Но в данный момент я собираюсь сделать то, что умею достаточно хорошо: выполнить поручение без осечек. Альфонс яростно сопротивляется и говорит, что никуда не пойдёт, потому что не знает, можно ли мне доверять и вообще, он хочет увидеть Матильду и Индру. А я говорю, что вредничать в его возрасте вредно, потому что иначе можно лишиться многих видов удовольствия. Например, прыганья по лужам, собирания червяков и подбрасывания их девочкам за шиворот, созерцания падающих звёзд и многого другого. В общем, пока я заговариваю ему зубы, он всё-таки одевается, и мы тащимся куда-то. Не знаю, куда, ноги несут меня сами. Знаю только, что нельзя уходить слишком далеко от дома. Мало ли, что может произойти. Пока идём к детской площадке (если скрипучие старые качели и лавку можно назвать детской площадкой), я успеваю обдумать несколько важных вещей. Номер 1. Что делать дальше. Номер 2. Придумать объяснение всему произошедшему. Номер 3. Посетить психолога. Обязательно. Возможно, не раз. И не столько мне, сколько ей. Чёрт подери, должно быть, ей там сейчас не по себе. Одна. Напуганная. Небось, хочет поскорее домой. Пока в голове рисуются эти страшные картинки, я машинально слежу за мелким. Он без удовольствия вяло качает ногой, сидя на качели. А потом в нём что-то меняется, и он начинает раскачиваться с бешеной силой. Нет, этого допустить я не могу. Расстояние до земли слишком маленькое, он явно не прокрутится, а если шмякнется головой…всего веса моего тела не совсем хватает, чтобы остановить адскую машину. Ну, по крайней мере, не сразу. Это больно, больно сразу везде. Но сегодня никто не должен больше пострадать. И завтра. Желательно совсем никогда. Я смотрю в глаза маленького хулигана и вижу там отчаяние, страх и жажду действия. Вместо предисловий, едва качель останавливается, я не без труда отдираю оболтуса от опасного предмета, закидываю с боем его себе на плечо и, стараясь не думать о боли в ушибленных коленях, иду искать какое-нибудь более спокойное место. — Она бы провернулась, я уже так делал! — Вопил горе-ребёнок где-то за спиной. — Да? И что же ты приказал бы делать мне, если бы не провернулась? — Поинтересовалась я, не сбавляя шаг. — Но мы с отцом так делали! — Продолжал возмущаться он, не переставая ёрзать. — Значит, слушай сюда. — Я поставила его на землю, что стоило мне больших усилий, потому что больше всего хотелось шмякнуть его всей тушкой в песок и, может быть, только может быть, попрыгать сверху. — Я здесь не шутки шучу. Отец твой сейчас в больнице из-за своей беспечности. Но, если пострадаешь ты, то головы полетят во все стороны. Меня мне не жалко, я привыкла. А тебя — да. Ты ещё маленький. А отец тебя убьёт, потом воскресит и снова убьёт, если с тобой что-нибудь случится. Я не стала говорить, что не хочу нести ответственность. И что мне вообще-то не очень нравится общаться с детьми. Я вообще ни о чём не стала говорить. Разве дети когда-нибудь прислушиваются ко взрослым? Хотят понять наши чувства? Вот мне его понятны. Восторг, адреналин, желание выразить себя, доказать свою храбрость. Настоящий волчонок настоящего волка. Но он не захочет понять меня. Да и не стоит, наверное. Вырастая, мы начинаем понимать, что переживали наши родители, и вот тогда пугаемся за себя, за своих детей, вообще за всех. Альфред притих и возил носком ботинка по земле, а потом изрёк очень важно: — У тебя кровь на коленках. Ещё бы её там не было. Останавливать железную качель, которая летит вам сразу везде — это не в игрушки играть. Возвращаться мне не хотелось, но я всё равно не захватила кошелёк, чтобы расплатиться в аптеке в случае чего, поэтому пришлось тащиться домой и мешать Элизе. На обратном пути мы немного заблудились, потому что я не разбирала, куда шла, а дражайший Матильдин брат то ли оказался в незнакомом месте, то ли решил меня дурить, но мы вышли на уже знакомую мне дорогу не сразу. Я не чувствовала боли, только тепло крови. На то мы и теплокровные. Элиза встретила нас взглядом полным заботы, сказала, чтобы мы шли мыть руки и садились за стол, что Альфред и побежал делать. И тут улыбка сползла с лица матери моей жены. Увидев мои колени, она прижала ладонь к лицу в жесте, означающее разочарование и жалость ко мне. Не проронив ни звука, она вопросительно мотнула головой в сторону убежавшего сына. Я отрицательно покачала головой. — Навернулась я. Ну, неудачно с горы бежала. — Я пожала плечами, но поняла, что мне не поверили ни на долю секунды. Вместо этого меня провели в гостиную, где заставили снять штаны. Пришлось немного отодрать их от кожи, ну, довольно сильно они прилипли, пока мы шли. Джинсы отошли с противным чавкающе-трещащим звуком. — Тебе бы к хирургу, зашить всё это дело. — Элиза уже принесла аптечку и теперь промывала довольно глубокие раны. — Глупости. Само заживёт. — Я только улыбнулась, поражаясь тому, насколько оказалось больно. И это ещё не начинали обрабатывать антибактериальными и прочими заживляющими средствами! Я, конечно, сопротивлялась, но Элиза настояла на том, чтобы приклеить специальную штуковину, ну, такую, которые крепятся сверху и потом жутко мешают под одеждой. Пришлось не спорить. — Ты не против, если я потом займусь твоими штанами? — Я удивилась тому, что её взгляд был просительным, почти умоляющим. — Всё в порядке. Наверняка Альфонс уже ждёт тебя на кухне голодный. — Я растянула губы в самой дружеской улыбке, но испытывала странную горечь от того, что вот Элиза сейчас хоть и в неприятных обстоятельствах, но со своим ребёнком, а я…что я? Седло на корове, вот что я. Мне никто не обрабатывал коленки с тех пор, как я нашла дома аптечку и научилась таскать оттуда всякое так, чтобы это оставалось незамеченным. Я думала, что это делает меня крутой и взрослой, а на деле оказалось, что только самостоятельной и немного жалкой. Впрочем, по жизни мне это пригодилось. Как правило, людям плевать, кто ты, есть ли у тебя крыша над головой, насколько серьёзны твои раны и как ты будешь выкручиваться из неприятных историй. Теперь я ощущала неприятную боль при движении, но это тоже не заботило никого. Посмеявшись над собой, я натянула другие штаны и раздумывала над тем, что делать дальше, но именно в этот момент Альфред влепился в меня со всей силы сзади и сообщил, что за обедом ждут только меня. Чтобы не упасть, я упёрлась коленями в угол дивана, так что не сразу сообразила, чего от меня хотят. Хорошо ещё, что не застонала, это было бы очень обидно. Маленькие мальчики не должны знать, что крутым парням больно. Откуда у меня такая идея? Вероятно, сборная солянка из устоев этой страны и примера старшего брата. В общем, пришлось идти и есть еду, хотя, если честно, я не испытывала голода. Даже наоборот, пожалуй, мне казалось, что я слишком сытая. Но ещё одним правилом для меня лично было не разочаровывать чужих матерей, которые не знали о большей части моих плохих сторон. А свою всё равно не переубедишь, так что… — Вау, и это всё за такое короткое время? — Не восхититься я не могла. — Ешь давай. — Как истинная мать, Элиза не начала, пока не приступили все. С грустью я подумала о том, смогу ли когда-нибудь так же? На сегодняшний день мне везло только с тем, чтобы удерживать себя в руках, когда рушился мир вокруг. И мне не хотелось раздолбать то, что я видела сейчас. — Это…спасибо. — В моей голове вертелись извинения, тирада о том, как мне хотелось бы что-нибудь сделать, ещё больше изысканных извинений, несколько довольно странных приглашений и много чего ещё, впрочем, если бы я начала озвучивать всё это, потратила бы слишком много драгоценного времени. А в ответ Элиза только улыбнулась, так что сразу всё становилось понятным. После обеда время будто спустили с поводка: оно помчалось как ненормальное. Передо мной мелькали улицы, транспорт, я куда-то шла, меня окружали люди, здание больницы, которое заставило меня содрогнуться всем телом. Терпеть не могу эти заведения, правда. Есть в них что-то нехорошее, что заставляет задуматься о смерти, а ты ещё и жить как следует не начинал. Коридоры, наконец, Матильда. Когда я её вижу, сердце начинает биться быстрее. Я нахожу её весьма довольной, грызущей печененку и обсуждающей с кем-то журнал. Что ж, как заботливый супруг я расстроена, но как любящий человек очень довольна. Я просто стою в дверях, как дура какая-нибудь и улыбаюсь, глядя на свою чудесную жену, которая устроилась здесь почти так же непринуждённо, как дома. Наконец, ей показывают на меня. Когда она оборачивается, её лицо сияет счастьем. — Эй, красавица, как у тебя дела? — Я изо всех сил стараюсь не сдавливать сильно, тугая повязка видна через футболку, но, кажется, всё равно делаю ей больно. — Всё хорошо, уже хорошо, не переживай. — Она подносит руку к левой стороне, туда, где сломано ребро. Я сажусь рядом и беру её за другую руку. Как же мне не хватало этого. Безумно. — Я принесла тебе немного мандаринок. Знаю, не по сезону, но… — Лучше скажи, как ты. И Индра. — Добавляет она, опуская глаза. — Я целее целого, даже некомфортно как-то, а у Индры сейчас Элиза и мелкий. Они и к тебе зайдут, я уверена. Просто…хотела сначала увидеть тебя. — Когда я заканчиваю предложение, повисает длинная, тягучая и неприятная пауза. У меня возникает ощущение, что мы несколько отдалились друг от друга. Как-то ментально, будто в разных измерениях. Это напугало меня. Очень хотелось говорить до одури. Сжать её в объятиях и скрыть от мира, но это значило бы всё испортить. И я даже не спросила, чего она хочет. Блинский блин, так испортить всё, даже не начав, ну как так-то? Я придумывала, что бы можно было сказать, как вдруг она сжала мою ладонь и сказала: — Мы поговорим позже, ладно? Завтра обещали отпустить домой. — Она становится застенчивой, это смотрится очень мило, я так хочу уже её забрать и унести за тридевять земель, где будет только наш мир… — Во сколько? — Я в ответ тоже слегка сжимаю её пальцы. — Утром. — Отвечает она, смотря на меня как-то по-новому. Вместо ответа я снова придвигаюсь и обнимаю её очень осторожно, боясь что-нибудь задеть. Её дыхание поверхностно и немного прерывисто. И мне до безумия её жалко. Если бы я только обратила внимание на этого гада раньше…если бы приехала раньше, если бы на всех наплевала… К сожалению, Элиза с Альфредом вернулись…нет, почему же вернулись? Пришли слишком рано. Сказали, мол, Индра хочет меня видеть. И как-то незаметно меня вытеснили. Несмотря на то, что моя футболка была свободная и без намёка на горло, возникло ощущение, что я сижу в накрахмаленном воротнике с очень туго завязанным галстуком. Ну, конечно. По-другому быть просто не могло. Сейчас и мне достанется по первое число. Эх. Индра находится этажом ниже. Когда я вхожу, она сидит, свесив ноги с койки. Лицо бледное. Не могу понять, на что похоже больше: на гейшу или на вампира. Лоб в испарине. Значит, снова играла в крутого парня. Не могу судить или говорить что-то против, каждый делает так, как он чувствует, но всё же… — Бить будешь? — Интересуюсь я, беря стул и переставляя его поближе. Выглядит так будто собирается, поэтому говорю что думаю. — Может, потом, когда меня выпустят из этой богадельни. — Сипит она, потом прочищает горло. Кажется, сегодня мой девиз «чем больше пауз, тем интереснее диалог». Молчим каждая о своём. Я больше о том, что чувствую что-то вроде комплекса выжившего. О чём она — остаётся только гадать. — Я вот всё думала, что если жить честно, учить детей добру, то всё так и будет. По-нормальному. Но жизнь показывает, что найдётся засранец, которому это не по нраву. Начало меня заинтриговало. Уж очень издалека она начала. Прямо любопытно даже стало, правда. Уж не я ли тот самый засранец? Если я, то, видимо, лучше мне тикать как можно скорее, пока не поймали и не вразумили, что ли. Не, фига с два убегу. У меня тут обязательства. У меня тут любимая жена. — В общем, когда заведёшь своих, учи их сразу драться. И не стесняться давать сдачи. Надеюсь, со вторым у меня это ещё получится. Первую учила подставлять вторую щёку, смотри, что из этого вышло. Думала, я буду крутой и смогу защитить её в случае чего. Жалкое зрелище. — Индра фыркнула, нарочно ткнув в то место, куда вошла пуля, скривилась от боли, но не остановилась. — Хватит, а? Ты ей, да и ему нужна. И очень нужна. Жизнь показывает, что бесполезно чему-то кого-то учить. Всё равно будет по-другому, иногда мы просто бес…- Она грубо прервала меня на полуслове, прижав пальцами мои щёки к зубам. Что ж, раненому человеку я это вполне спустила, почему бы и нет. С другой стороны, так меня не затыкали уже…да никогда, если честно, не за тыкали меня именно так. — Вот только не надо мотивационных речей вроде «не мы такие, жизнь такая». — Хорошо. Тогда и ты не устраивай тут показательного самобичевания. — Я сбросила её руку. Внезапно очень захотелось закурить. Глубоко затянуться, позволить дыму заполнить голову и решать на захламлённые лёгкие надо мне что-то или нет. Интересно, откуда это желание? Я же не курю. Может, слышала где-то от кого-то, что так становится лучше? Неважно. Прогоняю мысли как назойливых мух. У меня до сих пор ощущение, что всё мне просто снится. Чтобы опровергнуть это я незаметно тыкаю в коленку. Нет, боль самая натуральная. — Это…на выписку скоро? — Спрашиваю я, чтобы что-нибудь спросить. — Можно и так сказать. — Кивает, хотя как-то отрицательно, если честно. Значит, всё серьёзно. Но я не успеваю продолжить мысль, появляется медсестра, которая мгновенно меняется в лице, увидев Индру, начинает вопить что-то про опасное положение и выдворяет меня, не спрашивая, нет ли у меня тем для разговоров или чего-нибудь ещё. Индра, насколько мне слышно, упирается. Снова же, насколько мне слышно, только на словах. Видимо, боль побеждает крутого парня со счётом 2:0. Что ж, я возвращаюсь к Матильде. Снова прислоняюсь к косяку и наблюдаю за тем, как мило общается семья. Матильда даже пытается смеяться, но ей больно, поэтому прижимает к себе подушку, тяжело кашляет, чем причиняет себе дополнительную порцию боли. Если бы я могла помочь, я бы не раздумывая устремилась туда, к ней, но сейчас я была бессильна, а Элиза уже запретила Альфреду корчить рожи, так что… Ноги начали двигаться сами. Как и всё тело. Будто мной кто-то управлял. Я подошла и села по другую сторону от Матильды, положила ей на спину и гладила, пока кашель не улёгся. И ещё примерно полминуты после. Она благодарно и обессиленно прислонилась ко мне. Сейчас я могла только дождаться, когда она окажется дома и обеспечивать ей полный покой. У меня был один товарищ, который сломал несколько рёбер. Бедолага так никогда и не смог оправиться, хотя, казалось бы, это менее серьёзно, чем пробитие лёгкого, например. Его потом долго мучили боли на чисто психологическом уровне. Врачи подтвердили, что только его мозг помнил, как всё болит, хотя на самом деле всё давно зажило. Я не хотела, чтобы подобное случилось с моей женой. — Ты не представляешь, как невыносимо спать на спине! — Пожаловалась она, глядя на меня снизу вверх. О, нет, моя дорогая. Я представляю, но не будем об этом. К тому же, я знаю о твоей страсти вертеться, крутиться, спать на животе, на боку, как угодно, только не на спине. Так что понять твои чувства я могу, вот только достаточно ли будет этого? — Мы что-нибудь придумаем. — Обещаю я, собираясь её поцеловать, но потом вспоминаю про маленького пронырливого братца и решаю пока оставить все нежности на потом. — Мы? — Улыбается она, казалось бы, не замечая никого вокруг. Да. Семья хорошо на неё повлияла, чувство дискомфорта практически полностью исчезло. Может, я его вообще только придумала? — Ты, я, вселенная, диванные подушки, одеяло. — Перечисляя, я загибала пальцы на её руке. — Фу, хватит, от вас двоих тошнит! — Сообщил Альфред, притворяясь, что сейчас и правда извергнет свой обед. — Цыц. — Сказала ему мать. А Матильда посерьёзнела и сказала: — Когда ты подрастёшь, будешь таким же, только хуже. Это обещание подействовало на пацана как угроза. Он даже отошёл подальше, словно мы сразу стали звразными. Да, в его возрасте кажется, что уж ты-то точно не попадёшься на уловки взрослой жизни. Хорошо быть маленьким.