Обернись

??????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????????

— Блять!.. В голове гудело так, будто ее ударили арматурой, а тело пробирал жуткий холод, вызывающий мурашки даже там, где они казалось не могли быть. Холодный ветер пробирал до костей. М.М. огляделась. Опять знакомое место. Тот самый двор, который она раньше видела каждый день на протяжении десяти лет. Те самые, уже ставшие родными, полуживые дома. И те самые холодный снег и воздух, пропахшие грязью. О, мой родной умирающий город! Как я скучала по тебе, как мечтала тебя встретить вновь! Хотела бы сказать она, но не скажет ни за что. В карманах старой, протертой на рукавах, куртки нашлась забытая пачка сигарет и зажигалка. Но закуренную сигарету сразу же пришлось выбросить. Тяжело курить, когда ты даже дышать не можешь. Легкая куртка была самым теплым предметом одежды на женщине, и потому она закуталась в нее, ища тепла, однако безуспешно. Короткое платье открывало вид на синие, почти полупрозрачные, ноги. Надо было идти в дом. Ноги сами понесли ее в родную квартиру, не сверяясь с мозгом, который, если бы мог, наверняка протестовал бы. В темном, освещенном одной только мигающей лампочкой, подъезде пахло сыростью, собачьей мочой и, почему-то, вкусным супом. Этот запах был ей знаком, как никакой иной. Этот запах жирного, наваристого борща. Такого борща, который перламутрово блестит, а под этой блестящей пленкой находится бульон цвета рубина, аппетитная говядина и вкусные овощи. И все это так хорошо дополняет друг друга, что убери хоть один ингредиент и вкус будет ну совсем не тот! Такой борщ она бывало ела в детстве, когда приходила со школы, развязывала удушающий ее красный галстук и отбрасывала сумку, а после сразу же бежала на кухню, где на плите стояла кастрюля с едой. Суп наливался в глубокую тарелку, на дне которой непременно должен был быть нарисован цветок. Из других тарелок суп она есть не могла, тут, наверное, дело привычки и традиции. Но в средней школе такого борща уже не было, был обычный суп на овощном, и только в крайнем случае на курином, бульоне, потому что маму цены на мясо приводили в состояние потрясения, а никто шокировать ее не желал. Это, конечно, был уже совсем не тот борщ. Но все это не имело значение, потому как сочетание мерзких запахов и пустого живота, не видевшего пищи последние несколько дней, перебивали аппетитный запах пищи и вызывали тошноту. Медленно поднявшись в свою квартиру, не считая этажи, женщина ввалилась внутрь, громко хлопнув дверью. Квартира пустовала. Как, в прочем, и всегда. Очень хотелось отдышаться, наполнить свои легкие кислородом как следует, но не было возможности и, по-видимому, уже никогда такой возможности не представится. Если так подумать, то она все еще не почувствовала сожаления, что покончила с собой. Ей так старательно прививали чувство стыда, так часто слышала убеждающие не заканчивать все речи, так часто говорили, что нужно подумать о окружающих, каково будет им, но вот она мертва уже сколько? больше года? и у нее все еще (или уже) нет этого чувства вины и волнения об окружающих людях, которые не удосужились навестить ее дом, чтоб хотя бы квартиру запереть или окна внутри закрыть. И где-то в глубине души М.М. понимала, что вероятно, эта квартира и не была реальной, а только находилась в ее голове, чтобы хотя бы в сознании не было необходимости покидать привычную среду обитания, этакую извращенную зону комфорта. Но хотела ли она это принять? А, в прочем, какое дело. Она снова здесь и это никак не изменишь. Может, это судьба такая, кто их разберет, эти тайны мироздания? Пройдя в комнату, в которой обычно проводила свои дни, женщина упала на мокрый диван, кутаясь в не менее мокрый плед. Лишь пролежав так несколько мгновений, она ощутила чужое присутствие. Повернулась на другой бок и увидела это надоевшее лицо, отражение которого она видела каждый раз, когда смотрелась в зеркало, уже больше года. Длинные и тонкие черные волосы были похожи на тину, и вовсе не красиво они обрамляли худое вытянутое лицо, подчеркивая нездоровую бледность кожи; и эти самые волосы сейчас щекотали своими концами щеку, отчего хотелось смеяться и плакать. — Я уж думала, что не встречу тебя, — не злясь ни на что, М.М. улыбнулась девочке, неловко присевшей на диван. Эта неловкость в движениях была странной и не особо подходила общему образу этой девочки, но пожив в ее теле, женщина поняла, что является ее началом. Почти что слепая на глаз, без очков, так еще и в незнакомой комнате Минджи ориентировалась преимущественно по ощущениям тела. Она взяла ладони девочки в свои, сама не зная причины, но та сразу же отдернула свою руку и поднялась, легонько покачнувшись. — Почему ты опять здесь? — Минджи отвернулась, задавая вопрос. — Знала бы я. Но это ведь мое сознание? С чего бы мне здесь не побыть? — Твое сознание? — усмехнулась она. — А разве нет? Моя квартира, мой мир, мое все в моей голове. А тело... — М.М. легко пожала плечами, — Тело твое, мир в котором прибывает тело — твой, все оно — твое. Я и не претендую. Они непонятно замолчали. Ей вдруг вспомнилось, что было до ее здесь появления во второй раз. Поттер, Тайная комната, это все... — Думаешь, они не справятся? — без слов Минджи поняла, про что думает женщина. — Да кто ж их знает-то. Я, наверное, за себя боюсь больше. Как бы василиску не попасться на зубок. Непонятно это все. Подумалось ей, как долго здесь она пробудет на этот раз. В прошлый, первый раз, «внутри своего сознания» была так много, но так мало времени одновременно. Возможно, надо было что-то делать, чтобы вернуться обратно в мир. Женщина заплакала. О боже, какой же слабой она была, даже не представляя, что ей надо делать. И как ей вдруг стало стыдно перед собой, перед другими людьми, перед этой пятнадцатилетней девочкой, так напоминавшей ее саму в этом возрасте. Она почувствовала такую тоску, какую не чувствовала уже давно. И этот грязный, вонючий подъезд, и этот запах еды, ощущаемый сразу, как входишь в здание, и метели, и продувающееся окно, и эти бесконечно темные и долгие зимы, которым нет конца, и даже старый коричневый линолеум, на который капали слезы, и уж тем более эта девочка, почти что полная ее детская копия, — как же это все ее удручало, какую печаль заставляло ощутить. И как же это все побуждало ее вернуться обратно, домой. Но дома не было. Такого места у нее никогда не было, нет и не будет. Ей нет места ни где. Она закрыла глаза, надеясь не открыть их вновь.