Обернись

— Кто ты? М.М. не могла сказать, когда она здесь очутилась. Где она очутилась сказать тоже не выходило. К сожалению, у нее не получалось даже открыть глаза, чтобы это узнать. — Кто ты? — настойчиво спрашивали у нее. Молчала. Казалось, что прошло очень много времени, но, возможно, только секунда, когда спросили еще раз. И еще, и еще. — Не знаю, — только и ответила М.М. Она была чем-то незаконченным и будто не имела определенного имени. Потребности в имени у нее особо не было, так что все это не имело значения. — А ты кто? Ответа не последовало. Она не торопила и на настаивала. Куда торопиться, если некуда спешить? Можно было хоть вечность ждать ответа и даже не дождавшись не разочароваться. — Не твое дело, — отмахнулись от нее. — Я ведь даже не знаю, где я. Мне кажется, я никогда этого не знала. — А ты глаза открой. — Это никогда не помогало. Я открывала глаза и видела одно и то же, куда бы не шла. Это так странно, будто все время я была на одном и том же месте… — Я серьезно говорю. Глаза открой и расскажи мне, где я, — настаивал голос. И тогда М.М. открыла глаза. Почему-то в первую очередь почувствовалась не боль от света, который не видела долгое время, а противный запах затхлости, плесени и пыли. И чего-то еще — сладкого и незнакомо пугающего. Сразу же после этого она почувствовала невероятный холод и еле сдержалась, чтобы не обхватить себя руками в попытке согреться. Когда же глаза привыкли к тусклому освещению, она сразу поняла, где оказалась и разочаровалась. — Я надеялась, что никогда не вернусь сюда, — не осматриваясь внимательней, М.М. оперлась боком о стол, заваленный промокшими документами. — Ты закрыла окно? — поинтересовалась она у девочки напротив. — Мне не понравился этот холод. Незнакомая девочка, казалось, не чувствовала себя неправильно. Она спокойно стояла у окна, из которого, даже когда оно было закрыто, дуло, и даже не дрожала от холода. Хотя и одета была незнакомка так же легко, как и сама М.М. Из-под больничной рубашки виднелись бледные, почти что синюшные, ноги. Без обуви она стояла на ледяном полу и не обращала никакого внимания на это. М.М. даже в некоторой степени посочувствовала, но ничем помочь незнакомке не могла — все остальные поверхности в помещении тоже были холодными и мокрыми, так что никакой разницы где стоять или сидеть и не было. — Ты кто? — не сдержавшись, она все-таки решила уточнить у девочки интересующий вопрос, но в ответ та только пожала плечами, не найдясь с ответом. Они помолчали, пока незнакомка осматривала комнату, закрыв один глаз, и внимательно изучала все предметы в ней. Наконец, она подошла ближе к М.М. и, не смотря ей в глаза, начала говорить: — Я не хочу видеть тебя. Не хочу быть здесь. Женщина повела плечом. Она не могла сказать, как долго они уже здесь и не могла сказать, когда они покинуть это место. — Пока побудем здесь, хорошо? — … М.М. прошлась по комнате, которая была хорошо ей знакома. Такой она оставила свою квартиру, когда покидала это место. Но покинуть помещение, открыв дверь, которая бы вывела ее на кухню, никак не выходило. Ручка скакала по двери вверх-вниз, вправо и влево, уворачиваясь от руки. Бросив это дело, она подошла к занавешенному окну. За окном темнота. Единственная точка света — от мерцающей лампы из старого фонарного столба. В тусклом свете видно бушующую метель, но свиста не было слышно. Девочка в это время без особого любопытства осматривала документы, крепко сжимая их в руках, будто боясь выронить, раньше хранившиеся в папке без каких-либо надписей и пояснений о содержимом. — Неплохая фотка. Твоя? — девочка держала лист из папки. М.М. приблизилась к ней и посмотрела на фотографию. — Слава богу, нет, — неловко улыбнулась женщина, смотря на снимок ПЭТ, — разве это похоже на меня? — Не знаю. Я ведь даже не знаю, кто ты. — Ну, у меня все не так плохо, — она грустно посмеялась. — Это моей мамы. — Мне все равно, — и они помолчали, пока девочка не положила лист обратно, случайно загнув его уголок, так что М.М. пришлось поправить его, чтобы ничто в папке не помялось. — Но выглядит плохо. — Может быть. И они снова разошлись в разные стороны. «Надо бы забить чем-то щели,» — думалось ей у окна. Пару минут стояла тишина, не прерываемая ничем. До женщины вдруг кое-что дошло, и она, чтобы проверить свою мысль, попыталась вдохнуть. Но воздух мгновенно вышел из нее обратно со звуком, похожим на звук сдуваемого шарика. «Ох. Так вот почему…» Спустя какое-то время заскучав, М.М. решила таки обратиться к девочке. Занять себя было нечем, это место и это молчание угнетало ее. — Может у тебя имя есть? — Может, — был дан невозмутимый ответ. — а у тебя? — Может и у меня есть… — потерла женщина шею. — Тебе дать что-нибудь надеть? — вспомнив про тумбочку, в которой хранились может и не самые теплые вещи, но способные хоть немного согреть, она открыла скрипящий ящик. — … Ее учили, что молчание — знак согласия, а потому она взяла кофту потеплее и понадеялась, что на девочку, которая была не ниже, а возможно и выше ее, налезет. Та взяла ее в руки и, даже не осматривая, накинула на себя, кивнув в благодарность. И больше никто ничего не говорил. Они пробыли в этой комнате еще долго. По крайней мере, так это ощущалось. Будь в этой комнате хоть какие-то рабочие часы, может быть и получилось бы определить время, проведенное вместе. В общем и целом, они ничем особым не занимались. Основное их занятие — молчание. Много мгновений спустя их последнего разговора М.М. поняла, что они обе, в принципе, молчали все время. Даже во время разговоров ни одна из них не открывала рта, слова словно сами транслировались из одной головы в другую, не требуя озвучивания. Девочка по началу трогала все, что видела. Она брала отсыревшие книги и листала их, но откладывала, увидев страницы, текст на которых расплылся от сырости, рассматривала папки с документами, валялась на полу, кровати, холодном подоконнике, на который М.М. постелила старый плед со скандинавскими узорами. Женщине же нравилось смотреть в окно. Не было видно людей, только мертвые дома с темными окошками. Снежинки кружились, падая на землю, они поднимались снова и снова кружились в бесконечной канители. Вот и незнакомки канителились, не зная, о чем говорить. Хотелось провалиться обратно, в сладкое небытие. Когда-то, лет семь назад, М.М. услышала фразу, что у нее будет вечность, чтобы быть мертвой, а на жизнь ей будет отведено лишь короткое мгновение. Уже в то время, когда ей едва перевалило за тридцать, она была уверена в том, что это полная ложь. Жизнь тянулась слишком долго, это ощущалось уже лет с десяти. Умирая, у нее не «пронеслась вся жизнь перед глазами»; а умирала она долго и почти без боли, так что могла бы вспомнить все, что когда-либо с ней происходило. Могла бы вспомнить и свое посвящение в пионеры, и свой выпускной, и первую выкуренную магну, и все сны, каждую минуту могла бы вспомнить. Но не вспомнила. Да и мертвой она пробыла считанные секунды, пока не оказалась тут. В мыслях у нее, однако, сейчас только хлопья снега. «Лампа горит все время. Как обычно,» — в своей голове она мычала незамысловатую мелодию. — Я знаю, что это, — заговорила незнакомка. М.М. ничего не ответила, не отрываясь от разглядывания снегопада. Сегодня он был необычно тихим, и не покидало чувство, будто его спокойствие что-то предвещало. — Ты уже напевала это. — А я не знаю, что это, — просто пожала она плечами. — Крутится и крутится в голове. Из рекламы, наверное. Девочка прикусила губу, а после, абсолютно неожиданно, призналась: — Меня зовут Минджи. — А… — когда М.М. решила назвать свое имя в ответ, у нее вдруг потемнело в глазах. Она почувствовала, как подкосились колени, почувствовала свое падение на пол и чужую руку, пытающуюся схватить ее и предотвратить падение, но безуспешно схватившую воздух в том месте, где ранее стоял человек. Сейчас же там уже никого не было. Девочка осталась одна.