Обернись

This night has opened my eyes - The Smiths

Когда ей почти стало лучше, она снова ощутила прикосновение чужой руки к себе. Не способная поднять голову, Минджи так и сидела, пустыми глазами смотря в пол, ожидая повторения только ушедшей боли. Но рука не двигалась, оставшись на плече, слегка дрожа. Хотя может дрожала и не рука вовсе, а сама девочка. Знакомый и одновременно незнакомый голос прошептал: — Все в порядке? Минджи рефлекторно кивнула, икнув, после чего неловко шмыгнула. Лишь спустя секунду до нее дошла суть вопроса и то, что голос был реальным. Она качнула плечом, сбрасывая с него чужую руку. Невозмутимо поднялась и, делая вид, что никого рядом с ней нет, отряхнула юбку от грязи и капель воды, начала застегивать рубашку непослушными пальцами, но вдруг остановилась. Вспышкой перед глазами мелькнуло воспоминание, в котором она, так же как и сейчас, согнувшись под грузом переживаний и беспокойств и уткнувшись взглядом в пол, пытается попасть пуговицей в проранку, и всем телом девочка дрогнула от этого. — Все же... Что с тобой такое происходит? — обладательница полузнакомого голоса подошла ближе. Минджи обернулась, стараясь выглядеть спокойно и сдержанно, но, похоже, получалось плохо. — Вьетнамские флешбеки, — кисло улыбнулась и хмыкнула она, что еще больше напрягло сейчас стоящую прямо перед Грейнджер. — Забудь.

***

«Что же со мной такое происходит?» — М.М. сама искала ответ на этот вопрос все время. В ее голове было так пусто... Шли недели, воздух холодал, да и солнце уже вставало позже, чем в начале сентября, и пусть ничто вокруг значительно не менялось, но она чувствовала, что сходит с ума с каждым днем. Эта маленькие странности, проявившиеся в ней, мешали жить спокойно и размеренно, как хотела — о чем мечтала — Минджи в начале семестра. Она пыталась делать вид, что ничего не произошло. Не встревала в странные приключения, не нарушала школьных правил и не переступала через себя. До последнего держала тело на ногах, себя в руках, в узде мысли, «ушки на макушке», язык за зубами. Старательно игнорировала лишний стресс, проблемы и споры, ни во что не ввязываясь, ни с кем не говоря лишний раз. Но ситуация выходила из-под контроля. По лицу пробежал лучик. Минджи открыла глаза, раздраженная, беспокойная. Сон пришел к ней только к третьему часу ночи, так что чувства удовлетворения качеством и продолжительностью сна у нее не было. Октябрьские ночи были темными. Лучику неоткуда было взяться, и даже если б это был свет от чужой палочки, едва ли бы он пробился через плотную ткань полога, — так она подумала. Сев на кровать и, совсем слегка удивившись отсутствию полога (пусть такое уже бывало, когда он сильно пачкался и домовики забирали его), убедилась: мозг обманывает ее так же, как обманули наручные часы, показывающие шесть часов. Солнце было в зените и заливало всю комнату ярким светом. Она так и сидела в кровати, опустив голову, рассматривая помятое черное платье. Что же, это было объяснимо. Несколько предыдущих дней было проведено без сна — первое, о чем вспомнилось ей. Во-вторых, спальня была не пуста. Это успокоило ее. Отчасти. Чтобы избежать лишнего волнения, она встала и, прокашлявшись, тихо спросила: — Сколько времени?.. Ей не ответили. Минджи четко видела силуэты других людей, даже без очков. Но в комнате повисла тишина. «Опять? — устало поняла М.М. — Это утомляет...» Очередной сон, в котором она блуждает по знакомо-забытым местам, явно принадлежащим чужой памяти. «Скажешь что-нибудь?» — и не ожидая ответа, уже заранее зная, что не получит такового, устремилась прочь из комнаты. Чтобы сон прекратился как можно скорее, следовало занять себя чем-то. Странные места снились то ли ей самой, то ли малышке, то ли им двоим одновременно. Пусть все то и было близкое только одной из них: это и улочки Нижней Саксонии, со старинными домами, с вымощенными камнем дорогами, и старая небольшая квартира в Брауншвейге, где Минджи жила с папой раньше, и школы, и католические церкви, и прочее и прочее; однако М.М. в некоторой степени проникалась этими пейзажами, ранее знакомыми ей только из зарубежных фильмов да туристических буклетов и листовок, которые раздавали промоутеры на улицах. Поневоле вспоминались заснеженные пустые улицы, старые площадки, окруженные полуживыми серыми хрущевками-пятиэтажками, разваливающимися бараками. В «спальных районах» зимой на улицу даже днем выходили немногие — слишком холодно и темно было, а летом же можно было находиться на улице хоть до утра — в начале мая начинались белые ночи, позже переходящие в полярные дни. Конец полярных дней знаменовался наступлением совсем короткого периода тепла, после которого и холодало сразу. И уже в августе температура воздуха почти не поднималась выше +15. Два месяца лета поначалу сбивали с толку, хотя спустя лет пять М.М освоилась на новом месте, смирившись со всеми непривычными вещами. И зимой, и летом, жизнь кипела только на площадях и окрест их. Там, в сталинках, где размещались школы, магазины, церкви и всяческие «дома» — культуры, учителей, и те, что некогда ими были (как, к примеру, дом «политического просвещения», ныне являющийся театром), и прочие, — там и были все люди. Но даже там жизнь не была столь интенсивной, яркой, бурной, какой была в месте, где М.М. провела свое отрочество. Если к более холодному климату можно было привыкнуть быстро и легко, то к холодным людям, не желающим согреваться было в разы тяжелее. Там, где она жила раньше, тоже было не жарко. Однако теплые деньки вызывали у всех куда больше радости, а ледяной ветер с моря заставлял объединиться. «Жмемся мы друг к дружке, чтоб теплее стало,» — шутя говорила ее мама в те дни, когда еще была полна сил, откладывая тетради, в которых вечно что-то писала, прижимая детей ближе к себе и укутывая их колючим темно-зеленым одеялом, пока отец помогал бабе топить печь. Так они делали всегда, когда подступали холода. Здесь же было все наоборот. Чем прохладней становился воздух, тем меньше люди желали контактировать друг с другом, огородившись от остальных сотней слоев одежды, стенами квартир, раздраженными или отстраненными лицами. Так и получалось, что старый домик, продуваемый всеми ветрами, был теплее любой квартиры с батареями и навороченными обогревателями. Там ее душа и начала промерзать. Девушка помотала головой. «Слишком заплутала в своих воспоминаниях,» — с печальным смешком подумала, отмахиваясь от ностальгии, переключая внимание на окружающую «действительность». Это место, где она была сейчас, обладало абсолютно не той же самой атмосферой, какой обладали все остальные посещенные ей места. Оно тревожило, заставляло нервно дергаться от любого чужого движения или шороха. Это, по-видимому, была школа. Высокие потолки и строгие темные цвета, общее оформление с закосом под неоготичный стиль, и только лишь красные юбки в клеточку и туфельки «мери джейн», что носили ученицы с расплывчатыми лицами, ярко контрастировали со всем окружающим. Все вокруг было словно в смоге: плотном, тягучем, ядовитом, который кружил голову. Была бы возможность, она бы закурила прямо в этот момент, выпуская табачный дым прямо в этот густой смог, окружавший ее. Но, конечно, возможности не было. Легким шагом, хотя и постукивая своими каблуками, куда более длинными, чем каблучки туфель окружающих ее юных особ, по каменному полу, она устремилась вперед. Ее собственное тело, тело М.М., казалось ей уже самой непривычным, тяжелым и неповоротливым. То ли ноги, то ли сердце, то ли какая еще странная сила, объяснения которой не было, вели ее. Шла уверено и прямо — только прямо, не сворачивая, не сбиваясь с пути. Когда она дошла до высокой двери, ей пришлось поднять глаза, чтобы прочитать надпись, хотя в этом и не было смысла. Буквы помутнели, словно запотев, и их никак нельзя было разобрать. Не получилось у нее и дернуть за ручку на себя, чтобы открыть. Но когда девушка уже думала о том, чтобы развернуться и уйти куда-нибудь еще, дверь медленно открылась. Оттуда вышмыгнула девочка, которую М.М. не сразу узнала. Она приглаживала короткие растрепанные волосы, собирая их в хвостик, неловко поправляла сползающие с переносицы очки, а румянец ярко выделялся на ее сероватом угрюмом лице. Дверь закрылась за ней и больше не открывалась. Недолго думая, Минджи последовала за незнакомкой, и уже скоро они оказались в той же спальне, из которой недавно девушка и вышла. Только сейчас, когда они вошли вместе, к ней обратилась девушка, но явно постарше той, с которой М.М. пришла сюда. — Мария, — М.М., до этого подпиравшая стенку и крутившая в руках какой-то карандаш, взятый с ближайшей к входу тумбочки, дернулась, устремляя взгляд на сказавшую. — А? — непонимающе отозвалась она. — Тебя не было на завтраке. Девочка рядом устремила взгляд в пол, не находя ответа или не желая отвечать. Изучая глазами ее, девушка вдруг удивленно осознала, что незнакомка ей в общем-то знакома, притом весьма близко. Не поняла сразу, но увидев карие глаза со специфичными красными полосками на радужке, увидев маленький, едва заметный, шрамик на подбородке и след от очков на слегка искривленной переносице, — до нее дошло. Уже по-другому она посмотрела на девочку, в которой узнала маленькую малышку, которую раньше видела только на семейных фотографиях. «Значит такой она была, — с некоторой долей умиления подумала М.М., еле сдерживаясь от улыбки, когда глядела на забавную девочку. — Ей лет десять, должно быть?» Девушка устала ждать ответа и, прикрыв лицо ладонью, чтобы не было видно закатанных глаз, пробормотала: — Твое дело, Бог с тобой. Но, Мария, в следующий раз я не смогу оправдать тебя перед Мадам Оливией, как сделала это сегодня. В следующий раз прошу не пропускать, чтобы, — она устало вздохнула, сама не хотя это произносить и при том пародируя кого-то: — «не замарать честь нашей гимназии». И, напоминаю тебе, если ты забыла, что вечерня, как обычно, обязательна. — Спасибо, сестра, — девочка немного наклонила туловище вперед, почти в полупоклоне благодаря ее, как была приучена делать в семье. Но та лишь отмахнулась и ушла в другую комнату, хлопнув дверью. Резко и быстро присев на кровать, что было вообще не характерно для повзрослевшей Минджи, и убедившись, что никого (по крайней мере, видимого, потому как М.М. никто не замечал) вокруг нет, она принялась снимать школьную форму и переодеваться в обычную черную рубашку и юбку в пол. Но делала это со странной медлительностью, остановившись, когда надевала юбку, рассматривая что-то на своих ногах. Подойдя к ней ближе, М.М. тоже заинтересовалась объектом чужого изучения. На ее худых детских ногах красовались яркие синяки, чем-то похожие на следы от чужих рук. — Подралась с кем-то что-ли? — спросила девушка, даже зная, что ее не услышат. «Хорошенькая,» — с теплым чувством в груди, позабыв об общей тревожной обстановке в этом «сне», подумала она. — Наверное, болит... Но девочка, вместо того чтобы плакать и грустить из-за болезненных ощущений, покрылась ярким румянцем от смущения или стыда и тяжело выдохнула через нос, таки надев юбку до конца. Сложа руки на коленях, она опять опустила взгляд в низ, кажется, не зная, чем себя занять. М.М. принялась беседовать в слух сама с собой, присев на кровать напротив. — Мария, значит?.. — легкая ностальгическая улыбка появилась на ее лице. — Гимназистка... Кто бы мог предположить? — посмеиваясь, шептала она. — Мы ведь с тобой похожи еще в большей степени, чем можно подумать. Девочка вдруг дернулась, повернувшись в сторону входной двери, которая открылась. Но вошедшей оказалась всего лишь еще одна сестра с нечетким лицом. Однако малышка сразу потянулась к сумке, в которой лежали книги и тетради, начиная изображать учебную деятельность, хотя было заметно, что ее мысли далеки от уроков. Вот так М.М. несколько часов и просидела, наблюдая за ней. (За собой?) Та так засиделась, что чуть не забыла про вечерню, к которой, кроме того, что до места проведения ее нужно было какое-то время идти, надо было еще надеть подрясник и платок. Девушка проследовала за Минджи вплоть до оратория, где уже собралось приличное количество молодых девушек, хотя литургия еще не началась. Когда все были в сборе, они начали. В унисон все молодые девушки проговорили: — О Господь, поспеши мне на помощь. Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу. Как это было в начале, так есть сейчас и будет вовеки. Аминь, — и когда уже должны были начать говорить «Аллилуйя!», М.М. почувствовала странное головокружение, будто ее ударили по голове чем-то тяжелым, но она ничего не успела предпринять, когда потеряла сознание. Сон закончился. Наступило утро. Часы все еще показывали шесть часов, но вместо платья на ней была мятая школьная рубашка и жилетка с эмблемой Гриффиндора, а полог закрывал кровать от любого яркого луча, пусть в октябре солнце уже не вставало так рано.

***

— Я точно схожу с ума, — подытожила Минджи, сидя в кресле у мистера Кнотта. Мужчина средних лет, дослушав пересказ недавних событий из жизни пациентки, сделал пометку в своей записной книжке. На протяжении более получаса он слушал ее и явно не был обрадован происходящим. Очевидно, настало время вопросов, на каждый из который девочка, как ей сначала казалось, была готова ответить. — Вы говорите, что это началось, когда вы увидели вашего нового школьного учителя? — она кивнула, но потом неуверенно пожала плечами. — Это... не сразу. Я видела его и до этого раза три, может даже больше, но мимолетом. А тут... — замялась, пытаясь вспомнить слова, — разглядела вблизи. Мистер Кнотт уже открыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но Минджи продолжила, найдя нужную мысль: — Мне кажется, что он похож на кого-то, кого я знаю. Но я не могу вспомнить, на кого... В глазах врача читалось беспокойство. Он поджал губы, но все же нашел в себе силы продолжить задавать вопросы. — Есть что-то конкретное, что вас беспокоит в нем? Его поведение, может быть, речь или внешность? — Мх... — вздохнув, она прикрыла лицо ладонью, пытаясь представить профессора перед глазами, но даже расплывчатого образа ее замутило. — Не уверена... Он встал, прошелся к шкафу, где хранились медицинские карты других пациентов. Карта Минджи лежала на столе, так что девочка не понимала, зачем мистер Кнотт встал и что хочет взять. Не поняла она и тогда, когда он подошел к столу, за которым сидел и положил карту другого пациента на него. Отвлекая ее внимание от разглядывания чужой карты, доктор продолжил: — Если вам не сложно, можете ли вы описать его? «Сложно,» — хотелось сказать ей, но Минджи понимала, что это, скорее всего, очень важно для понимания ситуации, так что пришлось, сделав глубокий вдох, рассказывать. — Учитель, на самом деле, неплохой человек. Он хороший педагог и очень доброжелателен, — честно признавалась она, ведь на деле не имела никаких предубеждений против профессора защиты от темных искусств. — Он... примерно моего роста, может чуть ниже... Ф-ф-ф... — не способная подобрать слова для описания, в общем-то, незамысловатой внешности, сделала неопределенный жест левой рукой. Мистер Кнотт, внимательно слушавший, раскрыл карту, ранее взятую из шкафа, и протянул ее Минджи. Не сразу поняв, что от нее хотят, она просто смотрела то на врача, то на карту. — Ваш учитель внешне похож на этого человека? — пояснил свое действие он, и после этого девочка наконец взяла карту в руки и посмотрела на фотографию другого пациента. — По правилам, я, конечно, не имею права нарушать конфиденциальность своих пациентов, но в данном случае... — она уже не слушала объяснения, уставившись на фото. Бросив первый взгляд на него, ее как током прошибло, но сейчас, вглядываясь все пристальней... В горле будто застрял ком из рвотных масс. Этот человек на фотографии... Она видела его. Лишь однажды, в одном из «снов», в котором ходила по той странной школе, но этого лица ей больше не забыть. Она не знала, кто это, но знала, что он ей был знаком. Пусть и поняла это только сейчас, когда увидела его лицо. Голова закружилась. Ей хотелось спросить кто это, но Минджи понимала, что только как откроет рот — не сможет сдержать рвотные позывы. Однако мистер Кнотт понял ее немой вопрос. Прочитал по глазам, или как бы то ни было еще, но понял. — Скорее всего, вы не помните, кто это, но ваше подсознание сохранило какие-то воспоминания, связанные с ним. Вы можете прочитать его карту, если хотите, — он сделал небольшую паузу, давая девочке принять решение самостоятельно. Она кивнула, подтверждая, что прочтет. Ее необъяснимо тянуло узнать, кто этот человек, как она связана с ним. — Боюсь, коллеги бы осудили меня, но я уверен, что вы имеете право вспомнить. И он замолчал, терпеливо ожидая, пока Минджи прочтет. Ее глаза бегали по тексту сверху-вниз, вычленяя основное, что ей нужно было знать. « **.**.Гелен. Пол: муж. Дата рождения: **. **.1955. Дата прибытия: **. **.1986 Направлен судом; поступление в недобровольном порядке. Ранее не наблюдался у психиатра. Заключительный диагноз: код 302.2 по МКБ-9 Обследование больного на ВИЧ: ВИЧ не выявлен. Дата выбытия: **. **.1987 Причина выбытия: прочее [перенаправлен в пенитенциарное учреждение]. Дополнительная информация, полученная на консультации при жизни пациента: Зависимостей не имеет; с алко- или наркозависимым не проживает. Рос в полной семье; единственный ребенок. Уровень общего интеллектуального развития выше среднего. В детстве и юношестве не наблюдалось никаких психических расстройств; отсутствовали физические травмы, способные повлиять на психическое состояние или умственное развитие пациента. Образование профессиональное высшее. Место проживания: отдельная квартира. Лицо выразительное, выражение спокойное. Мимика живая; жесты свободные. Внешний вид аккуратен. В течение обследования открыт к общению. На приемах у консультирующего психиатра **. Кнотта настроение приподнятое. Внимательно слушает адресованные вопросы и затем подробно на них отвечает, не отступая при этом от заданной темы. Сознание ясное, хорошо ориентирован в пространстве. Жестикуляция умеренная. Внимание и способность концентрации кажутся неповрежденными. Дальнейшее исследование не дает указаний на наличие расстройства памяти и способности запоминать и воспроизводить ранее приобретенный опыт. По показаниям пациента и родственников, близких знакомых, раннее асоциальное поведение не проявлялось. Вину в совершенном за собой не признает. Отрицает наличие каких-либо парафилий. Психиатрической экспертизой признан полностью вменяемым и способным нести ответственность за свои действия. Хроническим и временным психическим расстройством, слабоумием и иным болезненным состоянием психики в период преступления не страдал и в настоящее время не страдает» А снизу — примечание на бумажке-стикере, прикрепленном для надежности степлером: [Дело закрыто. Дата смерти: **. **.1990 Посмертный диагноз: 200.2] Дочитав первую страницу, Минджи подняла глаза на мистера Кнотта. Почти ничего она и не поняла. Правда, что ей могли сказать незнакомые номера диагнозов? — Кто это? — тяжело сглотнув, спросила она, жаждая и боясь узнать ответ. «Кто этот человек из сна?» — Человек, из-за которого вы и оказались у меня.