Обернись

                                                                                                             

С черных волос на паркет стекала вода. Вокруг нее больше не было привычной хогвартской спальни девочек, где на всех горизонтальных поверхностях лежали книжки, свитки и тетради, одежда или какие-то мелкие вещички — пустые детали, добавляющие комнате жизни. Вместо теплой круглой комнаты, что почти всегда освещалась теплым тусклым светом, она оказалась в маленьком квадратном помещении с серыми стенами, в котором пусть и были все те же вещи — кровати, столы да шкафы с тумбами ровно в том же количестве, что и в спальне в Хогвартсе, но даже они не предавали эту месту уюта или хоть какой-то обжитости. Холодный свет лился из большого окна, закрытого снаружи резной решеткой, отчего на полу оставались тени в виде странных узоров. Не раздумывая, действуя то ли под влиянием интуиции, то ли рефлексов, то ли чего еще, М.М. дернула за ручку ящик ближайшей тумбочки. Внутри нее лежала перевернутая икона Марии и ее непорочного сердца. Еле сдержавшись, чтобы не выругаться, — «О, Дева Мария!..» — женщина положила икону лицом к верху, но все же не осмелилась ставить на тумбочку. Однако перекрестилась, поспешив поскорее закрыть ящик. «Черт меня дернул...» Она не знала, плакать или кричать, или вовсе молиться. За окном ударил гром. И она побежала прочь. Стучись ее сердце до сих пор, оно бы разрывалось, оно бы взорвалось. По каменному полу разносился стук каблуков, перебиваемый лишь шумом ливня и громом, с каждой секундой усиливающегося, звучащего все громче, все нагнетающей. Сердце не стучалось, ничего не происходило внутри нее. И все же холодный воздух умудрялся обжигать ей легкие, распаляя внутри нее странное пламя. Она чувствовала что-то, но никогда бы не смогла подобрать слов, чтобы описать это. Почти летела по отдаленно знакомому коридору — сколько раз она уже шла по нему во сне? — не зная зачем. Дверь. Большая дверь. Теперь М.М. смогла прочитать надпись на ней. Каллиграфическим подчерком, золотыми буквами было выведено на деревянной поверхности: «Иисус вознегодовал и сказал им: пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им, ибо таковых есть Царствие Божие. Истинно говорю вам: кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него. И, обняв их, возложил руки на них и благословил их» Ей захотелось рассмеяться. В тот момент это показалось такой глупостью, такой бессмысленностью. В этот раз дверь с легкостью поддалась ей, и она вступила в небольшой класс. Мягкое освещение располагало, расслабляло. Задернутые шторы наконец-то спасли ее от грозы — не то что молния, даже гром будто не проходил сквозь плотную бордовую ткань. М.М. расслабилась. Выдохнуть она, конечно, не могла, но тяжесть из груди на время пропала. На стенах, увешенных портретами классических немецких писателей, мелькали тени. Тонкая маленькая тень покачивала головой, будто метроном, но не двигалась с места, а другая, та что побольше, расхаживала туда-сюда вокруг кафедры. Тени не умеют разговаривать, но тихий спокойный голос разносился по комнате. — ...Это есть не то бессмертие вне времени и позади времени, или, вернее, лишь после этого времени, но все же во времени, – а бессмертие, которое мы можем непосредственно иметь уже в этой временной жизни и которое есть задача, постоянно требующая нашего разрешения. Среди конечного сливаться с бесконечным и быть вечным в каждое мгновение – в этом бессмертие религии... — голос замолчал. Раздался шелест страниц, тихое хмыканье. — Я бы пропустил следующую главу. Женщина подошла ближе к кафедре. За большим столом на мягком стуле с высокой спинкой сидела та малышка, которую она видела в похожем сне не так давно. Она качала ногами и в общем выглядела явно более активной, чем обычно. Она выглядела большим ребенком, чем обычно. На ее лице играла легкая улыбка, а глаза доверчиво блестели, в наблюдении за другим человеком. Обладатель голоса положил книгу на стол. Отошел к окну и слегка отодвинул штору. Его тихий вздох оборвал возникшую тишину. — Будет ласковый дождь, будет запах земли... Малышка прервала его. — Почитайте что-нибудь интересней этого, — потребовала она, подперев лицо ладонью. Мужчина обернулся к ней. — Я не хочу слышать хоть что-то про Всевышнего вновь. — С чего вдруг ты так говоришь? Он был бы зол, услышав это от тебя, — и он многозначительно замолчал. М.М. зажмурилась. Когда его голос зазвучал вновь, она открыла глаза. Молодой, приятной, но не особо выразительной внешности мужчина подошел к девочке ближе, потрепал ее по голове и отошел в сторону, что-то говоря, но М.М. уже не могла разобрать что. Ее затошнило. Этот человек. Он выглядел таким доброжелательным, пожалуй, даже привлекательным. Впервые встреть его, она бы даже не отказалась от общения, но сейчас, зная, ей хотелось сделать что-то очень нехорошее с ним... Но она ничего не могла сделать. М.М. была призраком в чужой памяти, в чужих воспоминаниях о произошедшем. Ей было совсем непонятно, зачем малышка дает ей увидеть все это. Зачем показывает, почему молчит. С ума сводило непонимание и недосказанность, окружающая Минджи с самого того момента, как, выйдя из комы пару лет назад, она поняла, что никто ничего ей просто так не расскажет. Даже отец, замечательный мистер И, окружавший свою дочь такой любовью, что в ней можно было бы утонуть, как в морской пучине, очевидно многое умалчивал. Это не шло на пользу никому. Ей хотелось плакать, но она почему-то не могла. «Если бы они не молчали с самого начала, сейчас не было бы этого всего!» — прокричала бы, будь возможность, будь шанс вдохнуть в легкие побольше воздуха. М.М. прикусила нижнюю губу. Странный вкус застоявшейся крови в ее рту отрезвил, вовсе не боль. Она сделала шаг в сторону малышки. Ей хотелось закрыть этого маленького ребенка собой, хотелось защитить, вдарить этому ублюдку прямо по его отвратительно доброму лицу. Ей многого хотелось. Но ничего не оставалось, кроме как наблюдать. Девочка встала со стула. Легкие и плавные движения, казалось, неуклюжего детского тела удивили М.М. Как и полное спокойствие малышки, подошедшей ближе к мужчине. Она заглянула ему в глаза, напевно, тихо читая: «Ворох цветов урони на землю, рядом со мною...» И женщина почувствовала, что, кажется, точно сходит с ума, когда девочка по собственной инициативе сократила расстояние между ними и легко прикоснулась губами к мужской щеке. — Что ты, блять, делаешь? — в панике завизжала она, неспособная больше терпеть это. — Хватит, просто, блять, хватит! М.М. обращалась ко всем: к мужчине, прильнувшего к ребенку, к малышке, к себе. На грани истерики, она попыталась оттолкнуть ублюдка прочь, не надеясь на удачу. Но он вдруг отпрянул, и вправду как оттолкнутый, и растворился в знакомом смоге. Весь окружающий мир закружился, словно женщина вдруг оказалась в центрифуге на полной скорости, не пристегнутая ремнем безопасности. Только и слышала она все это время как двое читают друг другу, как их голоса переливаются, сливаются в одно целое.

***

Спустя бесконечное мгновение вращения во все стороны, М.М. очнулась. К своему собственному разочарованию, она не оказалась в настоящей реальности. Место ее нынешнего пребывания отнюдь не походило на спальню Гриффиндора, даже не было похоже на ту спальню, в которой оказалась в начале этого отвратительного «сна». Впервые за долгое время этих кошмаров женщина оказалась в знакомом ей месте, даже, она бы не постеснялась сказать «родном». Это был не странный дом, не замок и не красивые ухоженные улицы. Маленькая детская площадка, на которой из развлечений разве что почти пустая песочница с «грибочком», «радуга», выкрашенная в премерзкий оттенок зеленого, да странная безымянная металлическая конструкция с кругами. Это место грело бы душу в любой другой момент. Не сейчас. Сейчас эта площадка, эти улицы с, в плохом смысле, старыми домами, милыми, пусть и полуразрушенными, двориками и ухоженными клумбами, которые хозяйственные жительницы домов высаживали под окнами первых этажей, не вызывали приятного чувства ностальгии, а заставляли окунуться в другие неприятные воспоминания, только усугублявшие и без того херового складывающуюся ситуацию. Она сразу поняла, куда и когда попала. Солнце светило точно так же, как тогда, облака были такими же, даже каждый упавший листик падал туда же, куда падал двадцать лет назад. Порядка двадцати лет назад от ее смерти. Этот день, этот запах краски и последних майских деньков, этот тихий шум листвы... Нет, ей не хотелось возвращаться. На скамейке того же зеленого цвета, что и «радуга», под ясенем, запрокинув голову и любуясь проплывающими облаками, как ни в чем не бывало сидела малышка. Ее белая больничная одежда трепалась от легкого ветерка, не спасавшего от ужасной духоты и зноя. Горячее солнце согревало после дождя с грозой, слепило глаза. — Кажется, скамейка была покрашена, — умиротворенным голосом прокомментировала малышка, не вставая с лавки. — Какого черта? — только и могла ответить ей М.М., не способная более держать себя в руках. — Что это было вообще? — ... — девочка не опустила головы и не посмотрела в ответ в чужие глаза, покачивая ногами и даже чуть улыбнувшись. — Ты ребенок, мне жаль тебя, искренне жаль! И я понимаю все, но имей уважение хотя бы к себе, — возмущалась она, искренне не понимая, что делает не так. — Не ко мне, так к себе, к части себя, которая я! — Я не понимаю тебя. От улыбки на чужом лице захотелось кричать и рвать на себе волосы. — Какого хера ты показываешь это мне? — Я думала, ты хочешь знать, — малышка, пожимая плечами, достала какой-то леденец из кармана штанов. Вглядываясь в нее, М.М. понимала, что это уже не та маленькая девочка, которую она видела пару мгновений назад. Это была и не та почти шестнадцатилетняя девушка, что ежедневно смотрела на нее из зеркала в спальне Хогвартса. Лет одиннадцати-двенадцати, с учетом того, что всегда выглядела старшего своего возраста, девчушка будто вовсе не волновалась о произошедшем. — Это было по обоюдному согласию, до какого-то момента, — вторую часть предложения она произнесла тише, чем первую. — Знаешь, есть ранние цветы... — и принялась рассасывать леденец, отрешенно смотря на листву, волнующуюся на ветру. Это только больше вывело женщину. — Какое, нахуй, обоюдное согласие? Тебе сколько лет было вообще? — М.М. собиралась схватить ее за плечи, но не смогла ухватиться за них, пройдя насквозь. «Что за чертова призрачность?!» — Да захоти ты хоть сто раз!.. — Что тебе не нравится? Тебя это не сильно то и касается. — !.. — поперхнулась словами она, желая выкрикнуть все сразу. И то, что уже второй месяц ее мучали кошмары, и то, что она не могла наслаждаться спокойной школьной жизнью в компании товарищей, и то, что увидела сейчас, задевшее ее старые раны, ей не нравилось это все! — Что тебя так триггерит? — почти смеясь вопрошала малышка. «Маленькая психопатка,» — у женщины тряслись руки, от злости зуб на зуб не попадал. — Ты ведь такая же, — вторила ее мыслям та. М.М. развернулась и пошла прочь, в сторону дома, где провела всю свою юность. — Если так хочешь знать, я могу тебе даже показать, — ее голос дрожал от гнева и отчаяния, но она шла, открывая тяжелую дверь подъезда, почти бежа по этажам, не обращая внимания, идет ли за ней малышка следом. Старые разрисованные стены в подъезде, цветы в горшках на каждом этаже и ржавые почтовые ящики — некогда это было так мило ее сердцу... Дверь, к которой М.М. шла, как и ожидалась, была открыта. Подождав, пока ее догонят, она в притворном поклоне, вкладывая все чувства, бурлящие внутри нее, склонилась и сказала: — Заходи, не стесняйся! — и малышка зашла. Неновая квартира-двушка не могла похвастаться богатым убранством, но было заметно, что хозяева пытаются сохранить хотя бы видимость чистоты и прибранности. С полки, стоявшей прямо напротив входной двери, вошедших встретила икона «Господа Вседержителя», от которой М.М. раньше всегда пробирала дрожь. Сейчас же она просто окинула ее мимолетным взглядом и, неспешным шагом проследовала на небольшую кухню, лежащую прямо вперед от входа. Малышка скривилась. На кухне, прямо у двери на балкон лежало грязное, отвратительно пахнущее тело с искаженным от ужаса и боли лицом. Скривилась, но не испугалась и не ужаснулась, только подошла ближе, зажимая нос пальцами, позабыв, что не нуждается в дыхании вообще. — Вау. Это выглядит так? — присвистнула девочка, несмотря на взгляд М.М. которой, после таких высказываний, пророчил малышке такую же судьбу, как у тела на полу. — Знаешь почему с ним такое случилось? — тихо, пытаясь не перейти на крик или рыдания, начала объяснять она, как будто родитель своему маленькому ребенку. — Ну слышала от тебя что-то такое. — Моего отца обвинили в растлении малолетних, — срывающимся, сиплым голосом шептала М.М. — И ты, сука, спрашиваешь, что меня триггерит? Моя жизнь пошла по пизде из-за этого, а я даже так никогда и не узнаю, правдивы ли были обвинения! С этого момента прошло много лет, но принять его у нее так и не вышло. Каждый раз, вспоминая, женщина желала оказаться на месте своего отца, спасти его. Осознавая глупость и наивность таких мыслей, ей все равно думалось, что приди она домой хотя бы на час раньше, то всего этого не случилось бы. Он прожил бы еще долгую длинную жизнь, окруженный любящей женой и детьми. Но ничего из этого больше не было, будто его смерть запустила цепочку нескончаемых неприятностей. Была жена — красивая, еще весьма молодая, но чья деменция начала стремительно развиваться после смерти мужа, были замечательные дети — двое дочерей, старшая из которых стояла сейчас здесь вместе с малолетней психопаткой, которой, с недавнего момента, отчасти являлась и сама, когда младшая, погрузившись в инфантильную ненависть к своей семье, то ли ушла в загул, то ли ебанулась в край и последние годы перед смертью М.М., на ее же деньги, пыталась сняться с учета у нарколога, но каждый раз это оказывалось бесполезно и, не способная слезть с алкашки, после пьяных буйств попадала в участок, откуда ее снова передавали в наркодиспансер; и сын, что решил посветить себя военной службе, но погибший, не успев дождаться даже годовщины отцовской смерти, и семье сообщили лишь что-то из разряда «сапоги стучали в лицо, виски лопнули, пузыри; нога выломилась углом, ребра треснули, как грибы», а М.М. так и не узнала, что же с ним там случилось на самом деле. Была ли то дедовщина армии девяностых, или несчастный случай, или вовсе самоубийство — никто так и не сказал. Брата, с которым она родилась в один снежный день, обогнав его на пятнадцать минут, что по малости лет часто становилось причиной шуток и споров, с которым некогда провела все счастливое детство и разлучилась лишь при поступлении в начальную школу: девочка почти что стала гордостью семьи, исполнив мамину мечту, — поступила в «первую», одну из самых, на тот момент, пафосных школ города, всего за пару лет до того, как та стала гимназией, а брат, в том возрасте еще сохранивший свое ребячество и несерьезное отношение к учебе, пошел в ближайшую к дому школу, да и то на год позже сестры, в последний раз она увидела всего изуродованного в гробу во время отпевания. Но в отличие от отца, его лицо не было искажено предсмертными страданиями и болью. Он спокойно лежал в гробу, прикрыв глаза, будто спал. Тогда восемнадцатилетняя М.М. поняла, что больше в жизни их семьи точно не будет спокойствия и радостей. Все хорошее, что могло произойти — произошло, теперь даже не оставалось уповать на Бога, словно отвернувшегося от них. Полагаться им больше было не на кого. Малышка, перекатываясь с пятки на носок, задумалась на мгновение. И эта страшная детская непосредственность приводила в ужас, пугала до усрачки. Додумав, она возразила: — И в чем я виновата? Ты сама хотела знать. — Я... я... Девочка засмеялась. — Я тебя не понимаю, — прикрывая рот рукой, пока зевала после долгого смеха, малышка смотрела заинтересовано и ее глаза блестели, словно у сороки, увидевшей бриллиант. — Что ты за бес такой, в рот тебя дери?! — в ужасе отшатнулась М.М, налетая спиной на стол, уже жалея о том, что показала девочке это, что раскрыла свои потаенные страхи и слабости. — Нету больше меня и тебя, — покачивала та головой, пародируя некогда услышанное. — Мы одно целое, пойми!

***

Эти безумные сны не прекращались. Она убегала, злилась, рыдала навзрыд, пыталась поговорить с малышкой, но та будто не замечала ее, усиливая страх и отчаяние. Кошмары шли один за другим, и оттого М.М. постепенно чувствовала, что не может больше держать себя в руках, что лишается ясности ума. Раз сто она оказывалась в том же классе, в родительской квартире в родном городе, в своей квартире. Сто раз ей приходилось переживать смерть чужого детства, смерть своего отца, свою смерть. В какой-то момент границы всех этих видений стерлись, и они перетекали одно в другое за считанные секунды. — Блять! — после очередного сна очнулась в кровати, вся в поту и, кажется, чем-то еще. Проведя по лицу ладонью, она увидела на ней бурые пятна и тут же подняла тело с постели, держа руку у носа, из которого текла кровь. Мгновенно подскочив с кровати, игнорируя все ее окружающее, она подбежала к зеркалу, надеясь увидеть в отражении привычную себя — Минджи, какую видела перед тем, как этот кошмар начался. Но не увидела. М.М. снова смотрела на себя. — Сука-а-а-а... — скулила она, на корточках сидя перед зеркалом, обняв колени, в попытках успокоить саму себя тем, что это все скоро закончится. Конечно, не было причин думать, что все вернулось в норму и сны закончились. Женщина снова была в угрюмой квадратной комнате. В этот раз почти сухая, да и дождь уже не шел, но это не улучшало ситуации. В этот раз точно зная, что от нее требуется и куда надо идти, М.М. медленно пошла, опустив голову, словно на эшафот, по пустым коридорам в сторону класса родной литературы. По коридору не разносился стук ее каблуков, но это скорее от того, что от нервов она будто лишилась слуха, не слыша ничего, кроме протяжного низкого гула, непонятного откуда идущего. Дверь сразу поддалась. В кабинете все было хуже, чем обычно. Все предметы, лежавшие на кафедре, лежали на полу. М.М. чуть было не наступила на стекло, хотя это никак ее телу и не повредило бы, наверное. В тишине кабинета будто и не было никого. На удивление, Его она не увидела сразу, но оглядев помещение полностью, заметила, казалось бы, самый заметный элемент. На столе лежало, раскинув руки и смотря в потолок, тело, к которому М.М. бросилась, не уверенная, дышит ли оно еще. Но нет, распластавшаяся на столе малышка была, пусть и в отвратительном виде, все еще жива и, широко раскрыв глаза, потеряно смотрела в потолок. Оказавшись рядом и поняв, что произошло с девочкой, женщина прикрыла глаза рукой, боясь взглянуть, и отвернулась к окну. М.М. простила себе свою слабость, осознавая, что ничего изменить не в силе. Однако, когда взгляд ее упал на пол у окна, за кафедрой она увидела второе тело. Мужчина, упав на спину, кажется, задел головой подоконник и теперь лежал без сознания. На его бледном лице красовалось большое красное пятно, словно отпечаток от чего-то тяжелого. К сожалению, в присутствии жизни в его теле сомнений не было — грудная клетка медленно ритмично поднималась. Подходить к нему ближе она не стала, но бросила еще один быстрый взгляд на малышку на столе. Та подняла руки вверх и разглядывала свои ладони. — Надо было его убить, — прошептала она, опуская задранную юбку. М.М. ничего не ответила. Ей уже не хотелось говорить ни с кем, хотелось просто проснуться. Девочка постепенно меняла свое положение в пространстве. Опершись на поверхность кафедры локтями, малышка медленно села, и принялась дрожащими пальцами застегивать рубашку. Случайно взглянувшую на это М.М. словно током пробрало. Не способная оторвать взгляд, она наблюдала, как та одевается, опустив взгляд в пол и вся сжавшись. Это помогло женщине взять себя в руки и подойти ближе к ней. «Ей просто нужна помощь, она просто ребенок, запуталась и не знает, что делать,» — пристыдила себя, забывая, что все, что происходит сейчас, творится по вине этого ребенка, забывая чужие слова, сказанные несколько мгновений назад. — Я бы могла сделать это, — девочка уже стояла с другой стороны кафедры, держа в руках кусок стекла от разбитого стакана, стоявшего обычно на столе, чтобы во время лекций преподаватель мог смочить горло. Через цветное стекло она смотрела на закатное солнце из окна. — Скоро вечерняя молитва, — вспомнила та, но не убрала осколок и только склонилась к нему. — Вы согрешили много мыслью, словом и делом... — и после короткой паузы, продолжила: — Мария помолится Господу Богу за вас. Она положила кусок стекла ему на грудь, покрестилась, поправила одежду, чтобы та выглядела поприличней, но взглянув на свои запястья, покрытые красными пятнами, девочка упала на колени. Ее рвало ужасно долго. Казалось, только рвота прошла, как следовало ей поднять голову и увидеть его рядом, как тошнота усиливалась. Когда вся еда уже вышла, пошла желчь. Через какое-то время она уже начинала кашлять и задыхаться, после чего, обессиленная, упала на пол рядом. М.М. жалела о своей беспомощности. Она могло только смотреть с сожалением на малышку, сжавшуюся в позе эмбриона на полу и скулящую от боли или чего-то еще. Девочка не плакала, но и без слез было видно, как же сильно она страдает. Женщина присела рядом и протянула руку к ней, аккуратно держа ее над чужой головой. Хотелось погладить по волосам, утешить, приласкать этого маленького несчастного ребенка, лишившегося детства в один страшный момент, но рука так и не приблизилась, бесполезно дрожа. Посидев так какое-то время, понимая, что девочка никак не приходит в себя и не успокаивается, пересилив страх и тревогу, М.М. притронулась к голове и ее ладонь, на удивление, даже не прошла сквозь призрака прошедших лет. Она коснулась жестких черных волос и нежно пригладила их. — Я, — надтреснутым голосом прошептала она, не убирая руки, — хотела бы... помочь... Малышка повернула голову к говорившей, непонимающе смотря на нее. — Кто ты? Женщина чуть было не отдернулась. Она уже слышала этот вопрос от более взрослой версии Минджи и помнила, что тогда так и не успела дать ей ответ. Что же, должно быть, пришло время... — Мария, — девочка дернулась, думая, что это обращаются к ней. — Зови меня Марией.