Верни мне мою любовь

— Николай Васильевич сегодня задерживается. Видимо, увлекся домашними делами, — шутливо, но вместе с тем задумчиво изрек Пушкин. Он сидел за рабочим столом в своем кабинете, постоянно посматривая на часы. Гоголь опаздывал на час с небольшим. Александр Сергеевич, давно расправившись со всеми делами, а точнее, визитами, с нетерпением ожидал возвращения дорогого друга. Но Николай, по всей видимости, сильно не спешил. Юный Лермонтов, постоянно находившийся в компании великого поэта, заметил его тоску. Она будто искривила профиль мужчины, добавив чертам его лица некой резкости, но вместе с тем выразительности. Закинутые на стол ноги говорили о расслабленности Александра, но руки, собранные в замок, твердили об обратном. — Расскажи мне о Кавказе, — неожиданно попросил Пушкин, — я хочу больше узнать об этом месте. — Но зачем? — Из чистого интереса. — Я даже не знаю, что вам рассказать. — Расскажи, как жил там в детстве. — Вы же знаете, Александр Сергеевич, что я жил с бабушкой. Я часто ходил по тем лесам, лазил по тем горам. Но больше всего времени я проводил у озера. Помните, я рассказывал вам о нем? — Да, помню, — почти шепотом ответил Пушкин. — Прекрасно помню, — добавил он про себя, неосознанно, вместе с тем, коснувшись не так давно проявившейся метки. — Расскажи снова, — потребовал Пушкин. — Небо на Кавказе такое голубое, будто вся голубизна этого мира собралась в том самом месте. А вода, она такая чистая, прозрачная. Когда заходишь в нее, идеально видишь все то, что лежит на дне. А вокруг горы, горы, горы… И ты сидишь будто в окружении могучих великанов, которые лелеят это место и хранят его от чужих глаз. А какая там трава! Зеленая-зеленая! Ее так много, что кажется, будто сама природа вышивала ею эту землю. Вот упадешь лицом в эту зелень, а она щекочет тебе щеки. Сверху относится пение птиц. Удивительное пение. Они так щебечут! Будто это последняя песня в их жизни. И это так красиво, так красиво, что невозможно передать словами. Я думаю, что людям никогда не удастся передать нечто подобное даже всеми инструментами планеты! У Михаила перехватило дыхание от нахлынувших воспоминаний. Перед глазами был столь родной и горячо любимый Кавказ, со всеми его прелестями и недостатками. Александр Сергеевич не перебивал его. Яркий блеск в глазах юноши восхищал его. Ни о чем другом не говорил Лермонтов с таким же упоением и такой же теплотой. — Ты бы хотел туда вернуться? — В любое время суток! — Да, я вижу… Лермонтов не заметил ноты грусти в голосе великого поэта. Не заметил он и того, что во взгляде его на миг проявилась злость, но она угасла так же быстро, как и появилась. Пушкин внимательно посмотрел на своего помощника и ученика одновременно. Почему он? Почему этот, по сути, еще ребенок, предназначен ему судьбой в качестве родственной души? Метка на правой руке неприятно пекла. Александр Сергеевич аккуратно, спрятав руку под стол, закатил рукав. Он несказанно удивился тому, что увидел. Метка начала изменяться. Озеро в самом центре рисунка стало голубым, таким, каким его описывал Михаил. — Я надеялся, что ошибся. Пушкин не знал, какое чувство сейчас преобладает в его душе — печаль, грусть, радость, удивление. Но, стоило признать, что в глубине души Александр Сергеевич давно знал, что его родственная душа — Михаил. Однако были и некоторые вопросы. Почему метка проявилась именно сейчас? По всем правилам у несовершеннолетних людей нет родственных душ. Метки проявляются только при наступлении совершеннолетия обоих партнеров. Но Лермонтов еще несовершеннолетний. Так почему же у Пушкина проявилась метка? Более того, она уже начала изменяться. Странно. Очень странно. Александр не мог найти логического объяснения этой ситуации, а посему его кровь вскипала. Он будто стоял в тупике, но знал — где-то есть выход, где-то точно есть выход! Его надо найти! Срочно найти! И он старался, старался найти, вот только чем больше старался, тем хуже становилось, ведь ни одна книга не могла дать ответ на вопрос, почему произошел подобный сбой в природе. Иногда ледяное спокойствие овладевало душой поэта. Он убеждал себя, что просто так в этом мире ничего не бывает, а раз это не убило ни его, ни Михаила, то и волноваться не о чем. Тогда он прекращал всякие поиски, но ровно до тех пор, пока интерес, любопытство, паника и страх, смешиваясь воедино, не заставляли его отправляться на новые поиски. Выслушав рассказ Лермонтова о Кавказе, Пушкин немного успокоился. В его голове возник описываемый юным помощником образ, подкрепленный меткой. -Да, я хотел бы там побывать… — мечтательно подумал поэт. — Александр Сергеевич, — Лермонтов неожиданно вытащил наставника из его мыслей, — вам не кажется, что Николай Васильевич уж слишком сильно задерживается? — Кажется, мой дорогой друг. Это на него не похоже. Во взгляде Михаила Пушкин легко прочел обеспокоенность. — Не переживай, я отправлю человека к нему домой. Я уверен, что Николай Васильевич просто устал после того, как Яким мучил его домашними делами весь день, — поэт непринужденно и звонко засмеялся, — так что он просто дома и давно уже спит. Пушкин, будто читая мысли Михаила, нашел нужные слова, дабы успокоить юношу. Лермонтов остыл и даже улыбнулся. — А теперь иди отдыхать, сегодня тренировки не будет, — голос Александра был нежным, но в то же время строгим и настойчивым. — А как же вы? — Михаил захлопал карими глазами, на которых были еще по-детски пушистые и длинные реснички. — Отправлю послание Николаю Васильевичу и тоже пойду отдыхать. Спокойной ночи, друг мой. — Спокойной ночи. Как только Лермонтов закрыл за собой дверь, Пушкин снова закатил рукав. Маска удивления появилась на его лице, однако, он смог быстро совладать с ней. Густые брови скривились, лицо поэта стало серьезным. Метка на руке снова изменилась. Хотя, правильнее будет сказать, что она приняла прежнее состояние — озеро вновь стало темным, его голубизна исчезла. — Временное явление, значит. Поэт знал, что во время процесса сближения душ метка может изменяться в зависимости от того, как меняются чувства партнера. Если партнер был счастлив и радостен — метка начинала окрашиваться в яркие цвета. Если же партнер тосковал, страдал, то метка окрашивалась в темные цвета. Но был еще один не очень приятный нюанс: как правило, метка проявлялась у обоих партнеров. Но более сильное отражение она имела на том, кто был старше/ сильнее/ опытнее. Таких людей было принято называть «альфа». Тех же, кто было слабее в каком-либо аспекте (в основном у родственных душ подобных аспектов было множество) называли «омега». Если альфа являлся причиной страданий омеги (моральных или же физических), то его собственная метка постепенно чернела. Но как только она становилась полностью черной — альфа погибал. Видимо таким образом судьба решила позаботиться о тех, кто был слабее, дабы у сильной половины не было полной власти над слабыми. Пушкин прекрасно это помнил. Он являлся альфой, и на его руке была «палитра» эмоций юного Лермонтова. Цвета на метке будут появляться и пропадать при наличии сильных эмоций у Михаила. Это не пугало Александра, нет. Это не доставляло ему дискомфорта. И все же он не мог понять намерений той, которую называют «судьба». Воистину велики и таинственны ее замыслы. Что же еще она припасла для них двоих? Поэт замер, думая о том, насколько велик этот мир и сколько много в нем людей. Но, почему-то, именно кареглазому мальчишке было суждено стать его парой. Какая ирония…