Верни мне мою любовь

Чьи-то холодные пальцы неприятно коснулись шеи Николая. Ощущения были схожи с прикосновениями холодной змеиной кожи, будто что-то оплетало шею и душило. Инстинкты включились быстрее сознания и Гоголь подорвался, пытаясь защититься от неизвестного врага. Им оказался обычный врач. — Тише, тише. Я просто проверил пульс на вашей шее. Чего ж сразу драться-то? Николай смотрел на него, пытаясь понять только что сказанное и хоть как-то успокоиться. Сердце билось как бешенное, его стук ритмично отдавался в голове писателя. — Хорошо, что вы очнулись. Мне было бы тяжело поднять вас в одиночку. Ну же, вставайте. Врач протянул руку. Его глаза смотрели мягко и ласково, в отличие от глаз Гуро. Поэтому Николай принял от него помощь. Мужчина усадил писателя на стоящую рядом кровать. — Вы не слабо ударились головой. Мне сказали, что вы падали два раза, но уже, похоже, три. И часто вы так? — Хотелось бы поменьше. Но… где я? — Мне, признаться, не велено с вами говорить. Я не могу вам сказать. — Здесь есть кто-нибудь, кроме Гуро? — Почти никого. Только прислуга и я. Гоголь удивился тому, что врач все же ответил на последний вопрос. — Отсюда возможно сбежать? — Только если в виде трупа. Ответ одновременно удивил и не удивил писателя. А дальше что? Уже и спрашивать нечего. Все бесполезно. -Сколько пальцев я показываю? — прервал его врач. — Четыре. — А сейчас? — Два. — Отлично. Как продвигается работа над вашей новой книгой? — Вы знаете меня? — Конечно, знаю. Кто ж вас не знает. Сам Пушкин говорил о вас. Гоголь горестно усмехнулся. — Пушкин, говорите… — Повернитесь ко мне спиной. У вас большая рана на затылке. Николай послушно выполнял все указания. — Голова кружится? — Немного. — Тошнота? — Вроде нет. — Может, вас беспокоит что-то другое? — Не сказал бы. — А вам повезло, вы крепче, чем кажетесь на первый взгляд. Снова горькая усмешка расползлась по лицу Гоголя. Темный… Может это слово - ответ на все вопросы? — Ну, вот и все. А сейчас советую вам отдохнуть и ни о чем не думать. — Спасибо. Врач улыбнулся напоследок и скрылся за дверью. Тут же ее закрыли на замок. Вот и все — снова полное одиночество. Смотря в потолок, Николай Васильевич пытался вспомнить суть последнего видения, но, видимо, из-за травмы головы в этот раз все было по-другому. Целостной картины он не помнил, видел лишь обрывки. Будто кто-то пролистал перед ним альбом с фотографиями, но пролистал так быстро, что половина фотографий даже не была замечена. На одной из таких фотографий был Гуро. Он стоял в какой-то темной комнате, в которой было слишком мало света, чтобы что-то разглядеть. Яков Петрович был без привычного красного пальто. Вдруг он закатил левый рукав. Обрыв воспоминаний. Все вокруг темнеет, будто из головы выпало что-то важное. Но вот Гоголь снова видит перед собой Гуро. Картинка не ясная, расплывчатая. Он как нельзя лучше ощущает металлический привкус на губах. Яков Петрович взбешен, он будто в отчаянии, и от этого злится еще больше. Снова темнота перед глазами. Последнее, что помнит Николай — неясная картинка какого-то дома. Даже не дома, а особняка. Он уже видел где-то подобный особняк, но вот где…? Погрузившись в собственные воспоминания, Гоголь не заметил, как в комнату вошел незнакомец. Это был высокий и хорошо сложенный мужчина, в руках у которого был поднос. Он, не проронив ни слова, поставил его на стол и вышел, тут же заперев дверь. Только теперь Николай понял, что ужасно проголодался. Несмело подошел он к столу. Приготовленная еда выглядела аппетитно, да и на запах была неплоха. А вдруг все это отравлено? Вдруг от него хотят избавиться? Гоголь сам остановил поток этих глупых мыслей. Хотели бы убить — уже убили бы давно. Да прямо там, в Петербурге. Но его перевели из подвала в нормальную комнату, не дав умереть, а значит, зачем-то он все еще нужен Гуро. Убедив себя в этом, Николай поужинал. Вдобавок ему дали чашку какого-то горячего напитка, под которой оказалась маленькая записка: «Это обезболивающее, не бойтесь и примите его». Гоголь подумал, что это врач позаботился о нем и положил что-то в чашку. Выпив все залпом, писатель снова перебрался на кровать. Приятное тепло разлилось по всему телу, хотя на самом деле в комнате было довольно холодно. Тут Гоголь вспомнил, что Гуро, когда привел его сюда, кинул ему свое красное пальто. Его было не сложно найти — оно лежало на стуле. Не особо раздумывая, Николай схватил вещь и укутался. Да, стало намного лучше. Он даже смог немного расслабиться, будто пальто действовало на него успокаивающе. Снова то самое чувство защищенности окутало молодого писателя с головы до ног. Стало спокойно и уютно. И не важно, что он в плену, не важно, что он, возможно, не выберется отсюда живым. Сейчас все это казалось таким нелепым, бессмысленным. Гоголю не хотелось терять это резко нахлынувшее чувство безопасности. Он прилег на кровать, закрыл глаза и попытался думать о чем угодно, но не о сложившейся ситуации. В считанные минуты он заснул, но уже мирным и спокойным сном. В доме Александра Сергеевича было шумно и необыкновенно многолюдно. Поэт давал бал в день рождения своего друга и помощника Лермонтова. Гостей было много, хотя сам Пушкин даже ни разу не читал списка приглашенных. Ему, как и Михаилу, было не до праздника. Прошло три дня, а Николай Васильевич так и не появился. Яким ничего не знал, ни в каких заведениях или на торжественных вечерах его не видели. Александр Сергеевич понимал, что Николай пропал, что его похитили. Просто так Гоголь не исчез бы. И, конечно же, поэт бросил на поиски друга всех членов тайного общества, оповестил всех, кого только мог. Однако результатов это пока не дало. Хладнокровие и пыл боролись внутри Пушкина с небываемой силой. Он хотел что-то делать, понимал, что уже сделал все, что мог, но не хотел в это верить и снова срывался с места. Все это время с ним был Лермонтов. Спокойствие юноши удивляло поэта, Михаил лишь сухо выполнял его просьбы и коротко комментировал происходящее. Но по метке на своей руке Александр понимал, что происходило в душе молодого человека. Небо на метке стало черным, края ее тоже почернели, а озеро стало почти неотличимым от лужи с грязью. Все это выдавало внутренний настрой Лермонтова. Он не меньше Пушкина переживал о пропаже Гоголя, а, возможно, даже больше. Сейчас и Александр и Михаил находились на торжестве. Стоя как ни в чем не бывало, улыбаясь и приветствуя гостей, они при этом полностью были погружены в тягостные мысли, путая имена гостей, их титулы и фамилии. Природная обаятельность Александра Сергеевича спасала всю ситуацию, гости смущенно поправляли поэта, а затем улыбались, видя огонек в глазах хозяина дома. Приезжие были довольны. Потрясающий оркестр обеспечивал непрекращающийся поток музыки и танцев, а идеально сервированный стол вызывал всеобщее восхищение. Михаил слегка толкнул Пушкина в бок. Удивленный поэт хотел было уже возмутиться, но, посмотрев туда, куда указывал Лермонтов, остыл. На балу присутствовал незванный гость, которого Пушкин уж очень хорошо знал. Настолько хорошо, что лучше бы не знал вообще. Знакомое красное пальто мелькнуло за колоннами. Александр Сергеевич приказал Лермонтову продолжать принимать гостей, а сам пошел следом за незваным гостем, попутно раскланявшись с несколькими знатными графинями. — Явиться в мой дом было рискованно с вашей стороны. — Не так рискованно, как для вашего любимого Николая. Наступило молчание. Александр, держа руку на шпаге, был похож на пантеру, готовую к атаке. Гуро был спокоен и как всегда язвителен. — Что вам нужно? — То, что есть только у вас, господин Пушкин.