Верни мне мою любовь

На улице было совсем темно, когда в очередной раз ключ в дверном замке повернулся и дверь отворилась. Николай, сидя на кровати, лишь медленно перевел взгляд на вошедшего. Это был все тот же мужчина. Интересно, он вообще берет выходные? У него есть семья? Или он живет в этом самом доме? Подобные вопросы слабо отвлекали Гоголя от той обстановки, что буквально сводила его с ума. Он уже давно потерял счет дней и ночей, хотя осознавал, что приблизительно прошло только четыре дня. За все это время Гуро ни разу не приходил, за все это время атмосфера в комнате ничуть не изменилась. Временами Николаю начинало казаться, что от постоянного нахождения в этой комнате у него развилась клаустрофобия, но он гнал эти мысли как можно дальше от себя. Один день был точной копией другого. И если бы не та книга, что принес доктор во время одного из визитов, Гоголь точно бы захлебнулся в потоке своих собственных мыслей и видений. От скуки он неоднократно обходил всю комнату в поисках того, за что можно было бы зацепиться для новых предсказаний. И очередной день ничем бы не отличался от всех других, если бы после ужина Николаю жутко не захотелось спать. Это было странно, ведь обычно он заканчивал читать с заходом солнца и лишь по прошествии нескольких часов ложился спать. Но сейчас было не позднее шести вечера, а Николай уже ужасно хотел спать. Не смея противиться собственному желанию, Гоголь упал на кровать и укрылся пальто, которое у него никто не забирал. Его веки тут же сомкнулись, писатель предчувствовал новое видение. Темно. Почему тут так темно? Опять подвал? Холодно. Очень холодно. Николай не чувствует собственных пальцев. Несмело он начинает осматривать все вокруг, но в полной темноте сложно разглядеть что-либо кроме ворота собственной рубашки. Рубашки, да, рубашки. Он сидит в штанах и рубашке. Вот, почему так холодно. Куда делось пальто? Гоголь хотел встать, но осознал, что был крепко связан. Из запястья медленно сочилась кровь, толстые веревки уже были багровыми. Николай снова предпринял попытку освободиться, на что правая нога отозвалась дикой болью. Он хотел было посмотреть на нее, но, как оказалось, был привязан к спинке стула так, чтобы вообще быть обездвиженным. Неужели это работа Гуро? Или его помощников? Резко две ледяные руки схватили Николая за горло. Они медленно перекрывали писателю доступ к кислороду. Николай повторял себе, что это лишь видение, что на самом деле его никто не душит, что все это лишь наваждение, но перед глазами темнело сильнее и сильнее… Как только Гоголь готов был потерять сознание — он проснулся. Легкие судорожно наполнялись воздухом. Каждый вздох вдруг стал таким сладким и желанным. Когда он, наконец, отдышался, то осознал, что находится вовсе не в комнате. Он был в карете, которая направлялась непонятно куда. Напротив сидел уже знакомый ему мужчина. — Куда мы едем? Ответа не было. — Что происходит? Снова тишина. — Да что, черт возьми, творится?! Но ответом ему снова была лишь тишина и мерный стук лошадиных копыт. На лице того, кто был спутником Гоголя не дрогнул ни один мускул, он все так же беспристрастно смотрел в окно. — Сколько я спал? — уже ни на что не надеясь, поинтересовался Николай. — Двенадцать часов. Гоголь удивился не столько цифре, сколько самому ответу. Затем он стал размышлять: — Если заснул я примерно в шесть вечера, то сейчас около шести утра. Это приблизительно. Сколько же мы уже едем? Вдруг Николай осознал, что он настолько крепко уснул, что даже не почувствовал, как его перетащили в карету. Это было на него не похоже, обычно, сон у Гоголя был очень чутким. А значит… Николай выглянул в окно. Вокруг были одни поля да луга. Ни единого поселения, ни единого намека на Петербург. Писатель снова начал размышлять: — Будь мы около Петербурга, то окружение было бы иным. Мы едем из Петербурга. Но куда? Зачем? Вопросов было намного больше, чем ответов. Солнечные лучи проникли в карету через незашторенное окно. Погода была замечательной, но вместе с тем, неустойчивой. Каждый день начинался по-новому: солнце то заливало все вокруг своим ярким светом, то набегали тучи, заставляя всех быстренько доставать теплое пальто. Такова уж особенность октября. Листья и деревья вокруг только начали соприкасаться с осенней желтизной. Меняя окрас с каждым новым сезоном, они преображались, и каждый раз по-новому. Гоголю всегда нравились эти преображения. Каждое время года было для него волшебным по-своему. Осматривая еще полузеленые поля и луга, он подумал о том, что с удовольствием бы сейчас пробежался босыми ногами по этой траве, даже не смотря на холод. Какое детское желание для столь взрослого человека. Хотя, ему ведь всего двадцать один год. Разве это можно считать уже достаточно зрелым возрастом? Пейзаж за окном начал меняться. На смену лугам и полям пришла холмистая местность, коей Гоголь никогда не видел ранее. Хотя, кто знает, что находится там, за окраинами Петербурга. Возможно, они уже едут там, где Гоголь ни разу не бывал в своей жизни. Неожиданно в голове Николая зародился план. Возможно, его детское желание сыграло тут определенную роль. Нужно лишь, чтобы местность не менялась чуть дольше, хотя бы с полчаса. Гоголь еще раз взглянул на своего «сторожа». Крепкое телосложение. Он отдаленно напоминал кузнеца Вакулу из Диканьки. — Интересно, как быстро он бегает? Вздохнув, Николай Васильевич прилег на сиденья в карете, образовав собой непонятное скрученное тело. Головой он лег на окно, ближе к шторе. Его спутник лишь молча наблюдал, даже не шевелясь. Это хорошо, Николаю это было выгодно. Он закрыл глаза, стараясь даже не моргать. Спать сейчас хотелось меньше всего, но так надо, так надо, если он хочет сбежать. Мысленно рисовал он у себя в голове родной Петербург, полюбившуюся Диканьку. Писатель всегда с трепетом вспоминал события тех дней. Расследование, неизвестность, опасность. Это заставляло его балансировать на грани между отчаянным желанием жить и глупой склонностью к самопожертвованию. А ведь если бы не Яков Петрович, то, скорее всего, никакой Диканьки и не было бы. Удивительно… Гоголь был искренне благодарен этому человеку, но вместе с тем ненавидел его за то, что тот послал его на смерть. Откровение Гуро свалилось как снег на голову страшным приговором. Тот самый разговор следователя с Лизой Данишевской Николай помнил наизусть… — Двенадцать плюс один, не так ли? Знаете, я внимательнейшим образом изучал свидетельства убийств, которые ранее случались в этих местах, и никак не мог взять в толк вашу систему, но наконец, в один прекрасный день, я понял. Вы только дослушайте меня сейчас, не перебивайте, ладно? Не надо, чтобы вот эти ваши рога вырастали. (смеется) Так вот, шестьдесят лет тому назад вы убили здесь дюжину девушек, а тринадцатой жертвой стала старая, толстая попадья. Тридцать лет тому назад вы вновь убили здесь двенадцать девушек, а тринадцатой жертвой стал молодой казачок. И вот тогда я решил дознаться: а что же это за жертвы за такие таинственные, тринадцатые. И, представьте себе, дознался. Старая попадья вообще была здешним чудом: как-то раз на какой-то свадьбе она подавилась вишнёвой косточкой, захрипела, посинела и упала замертво на землю. Все были абсолютно уверены, что она преставилась. Тут какой-то мужичок подскочил и как тряханул ее. Косточка выскочила, старушка ожила, и с тех пор все ее нарекали «воскресшей». Только недолго. Через месяц она пошла в лес по грибы, по ягоды, и там ее на опушке-то и зарезали. — В овраге. — Ну, вам виднее. Вы, кстати, поправляйте меня, если что-то неточно говорю. Похожая история была и с молодым казачком. Валялся он себе на сеновале, и в него попадает молния. Попала и убила. Четверть часа не дышит, полчаса не дышит, а потом неожиданнейшим образом воскресает. Тоже недолго наслаждался этим чудом, потому что через два дня его нашли на этом же самом сеновале зарезанным. Сопоставил я эти две истории и подумал, а вдруг в этот, третий, раз всаднику понадобится воскресший. Вот поэтому я и привез сюда с собой господина Гоголя. Я узнал его историю. Он родился мертвым, потом, не знаю по какой причине, ожил. Поэтому я решил попробовать поймать всадника на живца, так сказать, то есть, на Гоголя. (смеется) После услышанного все стало ясно, больше слов не надо было. Каждый раз вспоминая этот разговор, Николай жалел, что не умер в тот же день…