Верни мне мою любовь

Пушкин уже четвертый час подряд не находил себе места. Он бегал по собственному кабинету, словно раненый зверь, который впервые понял, что такое настоящая боль. Причиной этому был никто иной, как юный Михаил, с которым Александр повздорил относительно недавно. Ну, как недавно… А причина ссоры была вполне ясна и очевидна.

*четырьмя часами ранее*

— Вы бросили его, вы бросили Николая Васильевича на произвол судьбы и не хотите его спасать! Пушкин, который до этого спокойно сидел над письмами и прочими домашними делами, эксцентрично поднял бровь. Тон, которым говорил Михаил, был неподобающе громким и оскорбительным по отношению к великому поэту, пускай даже они и были родственными душами. Лермонтову было все равно, что сейчас подумает о нем Александр Сергеевич. Вот уже который день в юной и необузданной душе зрела буря, которая только и ждала возможности вырваться на волю. Вот уже сколько поиски Николая Васильевича безрезультатны и тщетны… Но так думал только Михаил. Все это время Пушкин не сидел сложа руки, он бросил все силы на поиски своего друга. И, в конце концов, его старания увенчались успехом. Гонцы прибыли с хорошими вестями! На одном из пунктов пропуска, которые были расставлены на все въезды и выезды Петербурга, был замечен Яков Петрович Гуро. Как только личность его полностью подтвердилась, к Пушкину незамедлительно был отправлен гонец. Конечно же, это был человек из тайного клуба писателей. Все люди, что находились на пунктах, были посланниками Александра Сергеевича. У них была только одна цель — проследить, не объявится ли где-нибудь Гуро. И все равно, будет следователь покидать город, или же возвращаться в него, все были проинструктированы — в случае обнаружения, тут же доложить обо всем великому поэту. Полиция города тоже была подключена. Официально в розыске был только один человек — Николай Васильевич Гоголь, но, с легкой подачи Пушкина, отдельные группы полицейских разыскивали и Гуро. Известие о том, что знаменитый писатель пропал быстро облетело всю страну. Это было самым обсуждаемым и тревожным событием осени. Кто-то лишь сетовал на судьбу и бормотал что-то невнятное; кто-то, желая помочь, вступал в самоорганизованные поисковые отряды (эти отряды так же контролировались людьми Александра Сергеевича). Но в один прекрасный день в кабинет Пушкина ворвался гонец, и поэт понял — лед тронулся, ловушка сработала и теперь Гуро у них на крючке. А уж достать из него информацию о местонахождении Гоголя будет самой легкой задачей. К карете Якова Петровича уже был прицеплен «хвост». Этот самый «хвост» и привел людей Пушкина к дому следователя. Ко всеобщему удивлению, из кареты выпрыгнул Гуро, а следом «вывалился» и Николай Васильевич. Еще один гонец вновь был послан к Пушкину, о таком нельзя было молчать. От радостной новости лицо великого поэта буквально засияло, но услышав о том, что, скорее всего, с его другом приключилась беда (не заметить хромоту и бледность Гоголя было сложно), Александр немного остыл. В ту же секунду в его голове созрел до боли простой план. Вот только великий поэт не спешил посвящать во все Лермонтова. На то было две причины: во-первых, он хотел сделать юноше сюрприз, приведя Николая Васильевича живым, хоть и не совсем здоровым. Во-вторых, если что-то все же пойдет не так… Нет, Пушкин не хотел об этом думать. И все же решил перестраховаться и пока не говорить ни о чем Михаилу. — Так будет лучше, — подумал тогда поэт. Однако сейчас Пушкин так не считал. Лермонтов заявился к нему, как гром с небес, юноша был полон эмоций и сомнений, что вылилось в стресс. Видимо, некоторые решения поэта все же не так гениальны, как его стихи. — Вы бросили его! Вы трус! — Во-первых, мой мальчик, я никого не бросал. Во-вторых, с подобными обвинениями можно идти к слуге, но никак не к… — Пушкин хотел уже было сказать, к « своей родственной душе», но вовремя стиснул зубы. — Да как вы можете говорить сейчас о подобном?! Метка Александра начала неприятно саднить. Она четко и ясно показывала весь настрой Лермонтова и весь спектр его эмоций. — Успокойся, Михаил. Я прекрасно понимаю и разделяю твои чувства, но сотрясая воздух глупыми обвинениями, ты ничего не изменишь. — Все кончено, да? — неожиданно грустным и печальным голосом спросил юноша. Пушкин поднял на него обеспокоенный взгляд. — Ничего не кончено. Все только начинается. Решив, что терять уже нечего, Александр Сергеевич рассказал Михаилу все, что знал сам. Предугадать реакцию юноши было просто невозможно. Он мог еще больше расстроиться, мог взбеситься, мог обрадоваться и еще сто один вариант, который Пушкин прокрутил у себя в голове. — То есть, вы хотите сказать, что Николай Васильевич сейчас здесь, в Петербурге? — необычайно спокойно спросил Лермонтов, выслушав рассказ. — Да. — Так чего же мы ждем? Надо освободить его! — с юношеским энтузиазмом выпалил Михаил. — Мы ждем подходящего момента, — прервал его Александр. «— О, юность. Как она прекрасна, ведь ей нет преград!» — улыбнувшись, подумал поэт. — Но ведь сегодня уже двадцать девятое октября! Сколько еще времени понадобится? — Мы будем ждать столько, сколько нужно. Как я и говорил, в особняке находится наш человек. Как только он даст сигнал, мы сразу же начнем. — И что еще за сигнал? — Письмо с подробным описанием дома и лазеек для выхода. — Вот тогда-то я и разверну целую спасательную операцию, — мысленно подвел итог поэт. Лермонтов многозначительно кивнул. Казалось, рассказ Пушкина полностью успокоил его, хотя бы на некоторое время. Юноша вышел из кабинета Александра и закрыл за собой дверь. Однако уже через пятнадцать минут парадная дверь отворилась и захлопнулась с громким стуком. В окно Пушкин видел, как Михаил в одиночку покинул дом. Сначала поэт не беспокоился. Юноша мог пойти на очередной прием или литературный вечер. В крайнем случае, он мог пойти в свой дом (который он так редко посещал, ведь в основном жил у Александра Сергеевича). Пушкин лишь удивился тому, что Михаил ничего не сказал о своем уходе. Обычно он так не делал. Если уж на то пошло, то эти двое иногда передавали сообщения друг другу через дворецкого, но в этот раз Лермонтов не удосужился сделать и этого. Когда миновал второй час, Пушкин начал чаще и чаще посматривать на часы. На улице темнело, было уже восемь часов вечера. Все визиты и приемы должны были уже закончиться, но Михаил так и не объявился. Слуга, посланный в дом юноши, вернулся ни с чем. В особняке Лермонтова было пусто, его хозяин там не появлялся. Это настораживало. Когда миновал третий час, поэт откровенно занервничал. Он отправил сразу нескольких людей в самые поздние салоны Петербурга, надеясь, что Михаил просто уснул на одном из вечеров. Сам Пушкин пытался унять себя чтением какого-то дешевого французского романа, который оказался под рукой. Но его мозг кипел, не желая сосредотачиваться на плохо продуманном сюжете и блеклых персонажах. И чем дольше Александр пытался усидеть в кресле, тем сильнее ему хотелось подорваться и вылететь прочь из дома на поиски Лермонтова. И вот сейчас, когда шел четвертый час с момента ухода юноши, Пушкин носился по всему кабинету, словно фурия. Плохо написанный французский роман уже давно полетел в камин, хотя тот вовсе не нуждался в растопке. — И кто вообще придумал называть эти романы французскими?! — нервозно и резко спрашивал самого себя поэт. Его пылкая натура давала о себе знать все сильнее, но рационализм и опыт все еще пытались составить ей конкуренцию. Однако эта конкуренция медленно отступала, а дикая энергия все сильнее и сильнее начинала биться внутри Александра. Куда подевался Михаил?! Где он сейчас?! Все ли с ним в порядке?! Эти вопросы разрывали мужчину изнутри и не давали покоя. Он смотрел то на часы, то на свое запястье, то на двери, то в окно. Метка не изменялась и вообще не показывала никакой активности. — Значит, он не в беде, — успокаивал себя Пушкин, — где же ты? Но этот вопрос утонул в вечерней тишине…