Опиа

В университете всегда шумно. Даже после занятий ещё пару часов здание гудит от голосов, а люди, подобно муравьям, носятся по этажам. Тут оживлённо, громко и немного неуютно, если ты гордый одиночка или сломлен горем. Общество кипит, бурлит вокруг, объединяясь в одно целое, а ты словно инородный объект. Ненужный. Лишний. Чужой. Тину, впрочем, не привыкать. Он не особо жаловал шумные компании и не находил в себе сил сблизиться с кем-то. Быстро приходил на пары перед самым звонком или опаздывая иногда, а потом так же стремительно покидал кабинет, стараясь не давать Питу шансов вытянуть его. А Пит старался — пытался догнать, звал, забрасывал смсками. Тин скрывался в коридорах, стал носить наушники и отключал телефон. Он чувствовал себя раздавленным. В его семье часто говорили, когда происходило нечто печальное — «Небо же не перевернулось» — эта фраза должна была преободрять, но услышав её из уст матери, Тин залился истерическим хохотом. Его небо не просто перевернулось. Оно упало на него, разбилось и острой пылью проникло в душу. Эта стекольная крошка разодрала шрамы старых ран и нанесла новые. Она, повинуясь ударам сердца, царапала лёгкие и глаза, стирая до крови. Этот коктейль отчаяния, смирения и ужасной тоски бурлил внутри. Тин не успевает отойти на достаточное расстояние, так как Пит цепко хватает его за локоть. Такая крепкая хватка крайне ему несвойственна, но Тин знает, что Пит слишком добрый. Явно жалеет его. — Пойдём поужинаем? — спрашивает он, а у самого на лице такое выражение, мол, отказы не принимаются, собрался и пошёл, чёрт возьми, со мной. — Ладно. — Тин даже кивает, подтверждая свои слова. Они идут в тишине до тех пор, пока Пит сам не начинает говорить. Он рассказывает о своём проекте, о команде регби их факультета. Говорит и говорит, избегая опасную тему. — Да говори уже. Пит замирает и цепляется за лямку рюкзака. Смотрит куда-то в пол, собираясь с духом, а потом неуверенно начинает. — Я знаю, что произошло и… я тоже чувствую себя разбитым, хотя мы не были так хорошо знакомы… Тебе очень больно и я понимаю. Я хочу помочь тебе, Тин. Как и чем только смогу. — Пит смотрит на него с надеждой. Мелькает мысль, что он говорит за всех. За себя, за своих друзей, за тех футболистов, за Лей. Пит подобно голосу разума молит прийти в себя, пережить. Переступить через горе. А когда Тин слушал голос разума? После их встречи Тин, кажется, утонул в чувствах. И захлебнулся. Они оба захлебнулись. только каждый в своём смысле. — Я хочу побыть один. Его никто не останавливает и до машины парень доходит быстро. Машинально завёл двигатель и так же, чисто на автомате, доехал до своей съёмной квартиры. Тину не стало легче после переезда. Он попытался отделаться от воспоминаний, от него, от прошлого. Полить свои чувства бензином и выжечь. Он даже не смог сжечь все те глупые записки, листочки-пометки и кучу плакатов. Закинул в камин, а потом, глядя как пламя сжирает чужое улыбающееся лицо, взвыл и полез руками в огонь. А потом, глядя на почерневшие снимки и полусожжёные строчки, на свои красные руки расплакался. Тихо. Молча. Сломлено. Теперь все эти особенные вещи он спрятал по ящикам кладовки и только одно напоминание оставил подле себя. Гуччи радостно всхрапывает и подставляется под ласку. Лижет лицо, громко сопит и гремит миской. Он всегда рядом, но всегда ждёт. Они оба, человек и собака, верно ждут, когда жизнь вернётся в обычное русло. Когда Гуччи сможет радостно стряхнуть пену на ковёр и пробежаться до чужих штанов прямо грязными лапами. Гуччи порой скулит, свернувшись в ногах Тина, хотя рядом полно места. Смотрит умными глазами с таким пониманием, что Тин сам хочет заскулить. Но вместо этого идёт в душ, отбрасывает сумку на кресло. Завтра выходной, а все задания и так готовы. Тину не на что отвлечься и он, выстраивая на батарее нужную температуру, ложиться спать. *** Сложно сказать, сколько времени прошло, но на город окончательно опустилась ночная темнота. Когда парень открывает глаза, привлечённый странным шорохом, он видит только размытый силуэт. Одеяло приподнимается и Тин автоматически двигается к стене. — Я замёрз. — к боку прижимается просто ледяное тело и он сдавленно вдыхает морозный воздух комнаты. Это немного удивляет — он же регулировал температуру, но сонный мозг не собирается анализировать и думать. Тело охватывает странная истома, мышцы словно растекаются и Тин тянется к Кану. Тот жмётся ближе и ближе, обхватывает его руками и утыкается холодным носом в грудь. Его ледяная кожа немного шершавая от гусиной кожи и Тин ласково ведёт ладонью по плечам Кана, пытаясь отдать ему своё тепло. Их тела плотно сплетаются, но постепенно холод распространяется на самого Тина. Он целует влажный висок, с удивлением вдыхая свежий запах. — Ты мылся в холодной воде? Терпеть же не можешь. Сколько раз они скандалили на эту тему, когда только начали жить вместе. После Кана ванная комната походила на сауну, а на зеркалах и стенках кабинки красовались узоры. Влажный душный пар раздражал Тина, который принимал ледяной душ и иногда забывал переключать воду. Довольно частенько теплолюбивого Кана окатывало ледяным душем из верхней насадки, а Тин пару раз чуть не сварился. — Можно и так сказать. — хрипло отвечает Кан и хочется отчитать его, но язык еле-еле шевелится. — Ты ужасно холодный. — Тин вдыхает странный холодный запах и вспоминает свою первую поездку в США. Тогда, проехавшись по всем тёплым штатам, его семья рванула в Миннесоту и именно там Тин понял, что такое безумный холод. Тот, уничтожающий остальные запахи вокруг, аромат зимы, он запомнил по горящим щекам и красным-красным рукам. От Кана же тянуло другим холодом. Неестетсвенным. Тин попытался найти наиболее подходящую ассоциацию. И тут, когда парень перебрал самые элементарные запахи, его мозг очнулся ото сна. Теперь его тело сковал ужас. Кан рядом заворочался и слегка толкнул ногу Тина, так, что тот понял, что Гуччи нет на кровати. Пёс никогда не покидал своего места. Парень быстро заморгал, пытаясь рассмотреть комнату и нашёл пса под столом. Тот сверкал глазами и как-то взволнованно переминался с лапы на лапу. Нужно было что-то сделать. Тин проник руками под футболку Кана, осознавая, что она слишком узкая для тех, в которых тот спал. Его ладони прошли по покрытой мурашками кожей и замерли на животе. Он начал считать. Десять секунд. На двадцатой Тин убрал одну руку и плотнее прижал к себе молчаливого Кана. Когда минуло сорок, его губы, неожиданно сухие, кое-как разомкнулись чтобы произнести про себя молитву. За всё это время грудь Кана оставалась неподвижной, а запах свежести приобрёл нотки затхлой воды. Тин с ужасом почувствовал влажную ткань поверх своей ладони, а когда Кан отодвинулся, встретился с ним взглядом. Чёрные омуты глаз смотрели так знакомо, что Тин всхлипнул. Коснулся его лица, провёл большим пальцем по неестественно бледной коже. Кан улыбался ему, а потом, переворачивая на спину и взбираясь сверху, прошептал: — Я люблю тебя, Тин. Поцелуй был ледяной, удушающий. Дышать холодным воздухом было больно, а пальцы на щеках Тина не давали ему отстраниться сразу. Он пытался впитать это странное пугающее чувство, которое медленно разжигало огонь в его лёгких. — Согрей меня, Тин. Кан продолжал шептать, оставляя ледяные поцелуи на шее и груди. Он гладил его тело, прижимался близко-близко и ловил губами сбитое дыхание. — Согрей