Легендарная

      — Оно было в кармане моего плаща. Но сегодня утром я его не видела.       — Неужели не посмотрела? Твоя одежда лежала в той же комнате... — изогнул брови Леголас. Я покачала головой — ничего подобного не вспоминалось. Кровать, одеяло и стул — вот все, что там было. Не могла же я собственную броню не заметить, и сумку, и кинжалы?.. Что ж это за дела — ещё ночью мне казалось, будто часть моей жизни просто взяли и вырезали, так и сейчас. Либо это банальная невнимательность, всё-таки столько всего произошло... Либо та вонючая пакость, из-за которой я вчера уснула на ходу, дурно действует на голову...       — Быть может мы пойдем и проверим, раз уж такая проблема? — предложил Гимли после недолгого метания глазами между мной и Леголасом, и первый встал. Мы поднялись вслед за ним.       — Хорошо, идёмте, — пригласил нас Леголас, но вместо того, чтобы выйти на улицу, отворил дверь в глубь дома. Я тяжко вздохнула: оказывается, чтобы найти его, мне нужно было лишь свернуть в другую дверь, а не идти через весь лагерь непонятно куда, как я сделала ранее.       Мы прошли через гостиную, коридорчик, уже знакомую мне прачечную и оказались у той самой белой двери. Сейчас я смогла ее рассмотреть — примерно так же были украшены двери в наших покоях в Зелёнолесье: маленькие листочки, то глубоко вырезанные, то еле-еле просвечивающие, сплетались в узоры, образы... Дома я любила их разглядывать, так что помнила почти каждую деталь, а эта дверь была так похожа, что невольно вызывала ностальгию. Видимо, не только у меня, раз местные эльфы решили устроить в своем, считай, походном лагере такой маленький оплот воспоминаний о родине.       Леголас толкнул дверь и пропустил нас вперед. Гимли, и без того слишком нетерпеливый сегодня, юркнул в проем быстрее всех. Я зашла следом. Комната до сих пор вся светилась от утренних лучей.       Гимли лишь мельком окинул убранство взглядом и сразу же устремился к стопкой сложенной одежде на тумбе. Я нахмурилась — вот клянусь гномьей бородой, этого там не было! Что ж за магия такая?.. Гном же, даже напевая себе что-то под нос, порылся в куче, откопал сумку и с победным видом развернулся к нам.       — Оно! — воскликнул он и вынул конверт. — Постойте. Он пуст!       — Конечно, пуст, — я выхватила обманку у него из рук. — Я ведь сказала, что в кармане.       Гимли молча и хмуро наблюдал, как я достаю настоящий документ из пазухи плаща.       — Да, прости, Гимли, я не очень-то вам доверяла, — призналась я, не выдержав обиженного взгляда. Гном насупился, а я была довольна: всё-таки нашелся конверт.       — Славно. Это и есть оно? — Леголас оглядел желтоватый бумажный конверт в моих руках, но в свои не взял, видимо, удовлетворённый уже тем, что он существует. — Мне думалось, оно будет толще...       Я пожала плечами: что ещё можно было сказать? И убрала бумаги в сумку — раз уж все и так знают, где они, не было больше смысла скрытничать и прятать листы в одежде, что оказалось далеко не так удобно, как мне думалось раньше.       — Я бы отправил вас завтракать; ваш спутник наверняка уже проснулся, — вдруг сменил тему Леголас, и, честно говоря, все внутри меня воодушевленно отозвалось его словам.       — Конечно, проснулся, — Гимли же опять изрыгал недовольство. — Вы ему столько дали, что вовек не очнешься. Лиходейство! Что это вообще за отрава, которой вы тут всех пичкаете?       — Военная тайна, — нараспев протянул ему Леголас, разворачиваясь и выходя, а мы невольно двинулись за ним.       — Лембас тоже вроде был военной тайной, — съехидничал гном. Эльф на это только усмехнулся, помалкивая.       — Вас отведут в зал. Советую одеться.       И, с намеком обведя в воздухе мой наряд пальцем, ушёл, оставляя нас дожидаться очередных провожатых. Те явились на удивление скоро, но отвели не в трапезную, а к Феоклисту, ведь мы с Гимли наотрез отказались делать что-либо, пока не удостоверимся, что с ним и правда всё в порядке.

***

      Мы провели в Итилиэне четыре дня, и, пожалуй, это стали самые счастливые и беззаботные четыре дня моей жизни за последние... не знаю сколько лет. Мне вспомнилось время — недавние годы, что прошли за стенами Королевства, и... Валар, насколько же раздавленно и опустошенно чувствовала я себя тогда, и как легко и живо сейчас. Тогда все было не так: и счастливые непонятно от чего лица друзей, и полный раздрай после войны, даже родной лес казался не горячо любимым и возрождающимся, а тусклым, пресным, блеклым. Сейчас мне сложно представить, как я могла дойти до такого состояния, когда тошно глядеть на мир вокруг, но тогдашней себе была донельзя благодарна — за то, что не стала продолжать киснуть на отчих землях, а двинулась странствовать. Помню, мне полегчало буквально через неделю, когда, выйдя поутру за полог эльфийской палатки, увидала не привычную картину вековых буков и грабов, скрывающих небо, а каменистые долины с торчащими тут и там зелёными и красными кустами, колючими до безобразия и мне неизвестными. В тот день стальная клешня переживаний и потрясений отпустила мое горло из своей хватки.       Но эти дни нельзя было сравнить даже с тем первым глотком воздуха. Да, война пошатнула мое, и не только мое, душевное равновесие, но свежайший итилиэнский ветер разогнал все воспоминания о ней до последней былинки, отчеркивая всю мою прошлую жизнь жирной чертой.       Клянусь, не могу вспомнить, чем именно занималась все эти дни. Я бродила, потерянная и воодушевленная, глазея на всё словно глупая девчушка из старых сказок. Меня удивляло многое, но то, как люди и эльфы живут здесь рука об руку, не ссорясь и не теснясь, удивляло сильнее остального. В хорошем смысле, конечно же, ещё нигде я не чувствовала такую свободу, когда люди вокруг на то, что ты эльф, обращают столько же внимания, сколько на лавровый лист в тарелке супа. Это было невероятное ощущение — просто жить, не заботясь о шепотках за спиной, наслаждаться ветром, солнцем, весной, и творить все, чего душенька пожелает.       Неожиданно тесно мы сдружились с двумя девчонками — черноглазыми, щуплыми, и такими быстрыми, скорыми на шутки и забавы, что соскучиться в их компании было непосильной трудностью. Втроём мы облазили все окрестности, даже забрались на высоченный пик, еле волоча ноги на последнем рывке и задыхаясь, но ползя до самого верха лишь затем, чтобы открывшийся оттуда вид выбил у нас дыхание вновь. Бесконечный купол голубого неба, леса и ущелья, скалы на горизонте и раскинувшийся у самых ног маленький лагерь. Пускай мы возвращались в дом уставшие, пыльные, голодные, я после каждой такой прогулки лишь с удовольствием вытягивалась на кровати, той самой, пушистой, мягкой и огромной, в предвкушении следующего дня и прекрасных воспоминаниях о прошедшем.       Много времени мы проводили вместе с Феоклистом, и это была неожиданная, но приятная дружба. Он постоянно был какой-то влюбленный — непонятно только, во что: в людей, в эльфов, в город, в погоду, или во всё это сразу, но это влюбленное состояние плодотворно сказывалось на наших отношениях. Он оставался всё таким же ворчуном, но совсем перестал злиться и срываться из-за сущих мелочей, прекратил мне надоедать этим, и я нашла в нем отличного собеседника. Он умел рассказывать, умел слушать, а припоминать свои бравые истории мы оба любили. Да, ни один прием пищи не обходился без наших горячих дебатов, но разве ж оживленный дружеский спор бывает когда-то не к месту?       Гимли же всё хлопотал о нашем путешествии. Если я за всё время здесь сподобилась прикупить только одежду полегче и глупую кожаную подвеску, которую мне лавочница дала в качестве сдачи, то он озаботился, кажется, всем на свете. Его стараниями нам раздобыли снаряжение высшего класса, подлатали броню, переточили кинжалы, лезвия, предложили комплекты всевозможного оружия; он запасся веревками, шнурками, распихав все это барахло по большей части по нашим с Фео карманам. Мы досконально изучили карту под надзором местного «толкового человека», проработали все виданные и невиданные планы атаки, расфасовали провизию самым органичным образом — в целом, приготовились по лучшим стандартам. Пожалуй, одна только любовь прекрасной Элберет хранила Гимли, сдерживая наши с Феоклистом рукоприкладческие порывы.       Так что, если опустить необычайную и излишнюю энергичность Гимли, я наслаждалась этими тёплыми весенними деньками как могла, отправив все переживания и проблемы к морготовой бабушке. Здесь было безопасно, спокойно, и после полутора недель постоянного риска и подозрений, все мы считали это заслуженным отдыхом.       Было, однако, одно немного удручающее обстоятельство — Леголаса я почти не видела. Не то чтобы я сильно хотела проводить с ним больше времени: во-первых, мне было хорошо и без старых знакомых, уже потому, что старые знакомые равнялись старым проблемам, решать которые у меня сейчас не было ни сил, ни желания; из этого исходило и «во-вторых» — я хотела поговорить, но к разговору была совершенно не готова. Да, я годами представляла себе эту встречу, но представлять — это одно. В реальности мне было неловко, глупо, я не могла подойти к разговору, как подхожу к комнате после раздражающего дня — выбив дверь с ноги, шагнуть внутрь и распорядиться там по своему усмотрению, нет, если нам с Гимли удавалось урвать у Леголаса пару часов между его поездками с отрядом куда-то в лес и делами во «дворце», разговор никак не удавалось перевести в нужное русло — не знаю, либо моего напора не хватало, либо он противился этому так сильно, что сглаживал все углы, которые могли меня зацепить. Соглашусь, так существовать было удобно, моя жизнь устаканилась за последние полсотни лет, и расковыривать старые раны не хотелось. Но эта недосказанность и непонимание висели между нами, будто паутина — вроде хрупкая, а не разорвешь, и не знаешь, за какую ниточку потянуть, чтобы ком всего накопившегося не прыгнул тебе на голову будто жирный лупоглазый паук. К тому же банальное нежелание посвящать гнома в наши дела становилось ещё одним невидимым барьером.       Но в целом это не мешало наслаждаться жизнью в Итилиэне, я знала теперь, что лихолесский принц жив и, кажется, даже счастлив, а значит хотя бы один ответ я уже получила. Дни пролетали незаметно и мимолётно, одинаково весёлые, лёгкие, подменяя один другого. А потому, когда дата нашего отбытия внезапно нагрянула, я искренне удивилась.

***

      Разогретый воздух, тянущий с запада, мягко овевал лицо. На лагерь давно уже спустился вечер, медленный и тихий, так что я не сразу поняла, что стемнело. Над головой прорезались первые далёкие звёзды, на горизонте догорал пунцовой полосой закат. А ветер улёгся ещё днём, и я была ему безмерно благодарна — это моя последняя ночь здесь, и за четыре-то дня беспрерывное движение воздуха вокруг успело надоесть. Я стояла на террасе второго этажа, опираясь на перила, и улыбалась. В памяти возникали приятные воспоминания, а тихий стрекот насекомых, темные пятнышки ночных мышей, ранних, весенних, ещё больше располагали к благодушному настроению. Такое мягкое чувство тепла и уюта мешалось с остротой сладостной тревоги, ожидающей нас впереди. Я с удовольствием представляла себе наши будущие приключения, опасности и тот великолепный риск, когда вся твоя жизнь зависит от тебя самого. Думаю, я действительно чувствовала себя свободной в эту минуту.       Чье-то присутствие на балконе я скорее ощутила, чем услышала или увидела. Вокруг внезапно стало будто больше звуков, хотя тот, кто ступил на деревянные половицы не издал поначалу ни звука.       — Здравствуй, Тауриэль, — я даже не вздрогнула, потому что к привычке сначала беззвучно появиться, а потом заговорить привыкла давно. Это приятное наблюдение вызвало улыбку посильнее прежней и очередную лавину светлых воспоминаний, так что обернулась я к Леголасу с донельзя довольным лицом. Правда, я не ожидала, что он тоже будет отчего-то улыбаться.       — Здравствуй, — весело ответила я. На душе стало как-то ещё радостнее, от того, наверное, что это был действительно последний вечер, и уже с утра мы с Гимли и Фео двинемся к Гондору, а я только сейчас поняла, что скучала по другу и нашим разговорам. Приятно было напоследок застать его в таком хорошем расположении духа. Это тоже, к слову, дало мне облегчённо выдохнуть — подсознательно я понимала, что у Леголаса куда больше поводов обижаться на меня, чем я и объясняла его отстранённость и исчезновение на полсотни лет. Хотя, о чем это я, полвека — долгий срок, дуться столько времени просто невозможно.       Он приблизился, тоже облокачиваясь на перила, и поднял голову вверх. Он сейчас разительно отличался от того себя, с которым мы встретились в лесу четыре дня тому назад. Сейчас он был довольным и мягким, ужасно похожим на домашнего кота, совсем не чета тому Леголасу — сосредоточенному и насмешливому, холодному, как вода в роднике. На это указывала даже его одежда — светлая, не то лазурная, не то розоватая (в темноте не разберёшь) легчайшая накидка, такие же штаны... А тогда что — дюжина слоев один плотнее другого, жёсткие, как свиная шкура. Да, даже и не скажешь, что все это — один человек.       Я с улыбкой хмыкнула и отвернулась, продолжая наблюдать за черными пятнами летучих мышей на ещё чуть малиновом небосводе.       — Здесь очень красивые закаты, — призналась я. И даже не почувствовала никакой неловкости от излишне жеманной светской фразы, потому что говорила совершенно честно. Правда ведь красивые, раньше я никогда не видела, чтобы солнце заходило вот так — будто закатываясь за огромный далёкий горизонт, а не скрываясь в гуще лесных крон или за горами, как это бывало в Эрин Ласгален или Раздоле.       — Да, очень, — немного рассеяно согласился принц, помедлив перед ответом пару мгновений. — Их будет сложно забыть.       Я удивлённо глянула на него. Он не повернулся, и впрямь слегка рассеянно любуясь закатом. Закат же отражался на нем самом: на бледные щеки будто легла розовая краска, а в глазах отразился весь небосвод, далекий и темный.       — А зачем их забывать?       — Наш народ уплывает за море. В бессмертном краю у нас будет новая жизнь. Здесь наши пути почти закончились, — в голосе послышалась грусть. — Думаю, и ты однажды уплывешь.       Я хмыкнула. Сама я нечасто задумывалась об этом, потому что пока не видела повода. Лесной король никого не торопил с этим, да и не торопился сам, а когда я осталась предоставлена сама себе, то и вовсе перестала делать из этого мороку.       — Только когда пойму, что здесь меня ничего не держит, — ответила я после долгих рассуждений. Эта мысль увлекла меня, я задумалась, а какого это — сесть на корабль, помахать на прощание берегу и... уплыть? Не как на лодке по реке, когда тебе знакомы и пейзажи вокруг, и все подводные камни, и место, куда тебя несёт маленькое судёнышко, а вот так — в открытое море, когда земля удаляется все сильнее и сильнее, а впереди только неизвестность, туманная и далёкая, но все равно желанная. Все мы столько рассказов слышали о той земле в детстве!.. Я мечтательно подняла к звёздам глаза, вспоминая эти истории, что рассказывали мне мать и отец перед сном. — Как ты считаешь, что нас ждёт там? — стало даже интересно, а что рассказывали о Валиноре принцу, когда он был эльфенком.       Леголас задумчиво вздохнул, видимо, тоже воскрешая воспоминания, и, судя по мечтательному тону, приятные:       — Говорят, там луга, зеленее каких не бывало, и вершины гор касаются звезд, и леса дремучие, и реки чище родников, и... Думаю, там мы сможем обрести покой.       Он опустил голову вниз, внезапно запнувшись и притихнув.       — Но ты хочешь остаться? — верно расценила его настроение я.       Леголас с кивком улыбнулся.       — Да.       Мы помолчали. Принц думал о чем-то своем, а я думала о его словах. А какого будет тому, кто окажется не на борту отплывающего корабля, а на берегу? Какого прощаться не с просто кораблем, а с последним, с эльфами, навсегда отбывающим в обитель Валар, и стоять, зная, что никогда не увидишь ни братьев, ни сестер, ни благословенных берегов Амана. Бр-р, я даже плечами передернула, только представив это гнетущее одиночество, и поежилась. Хорошо, что с решением медлят многие, и у меня на раздумья ну хоть полвека есть.       — Наверное, единственное, чему мы научились, живя среди смертных, это жестокости, — вдруг философски заметил Леголас. Должно быть, его мысли тоже зашли в безрадостные дебри, он неуютно вздрогнул, плотнее закутываясь в свою накидку и чуть слышно досадливо фыркая.       Я не могла с ним не согласиться, кивая его словам:       — Здесь мы потеряем все, что дорого.       Он обвел взглядом горящие огни поселения внизу нас.       — Это я потерять не хочу.        — Да, — вновь искренне согласилась я. Внизу один за другим зажигались костры, окна, факелы, и только было обжившаяся темнота на нашей веранде уже вновь разгонялась светом снизу. — Все это слишком хорошо, чтобы быть реальностью.       — Ты скучаешь? — голос Леголаса вдруг за одну секунду из печального и мечтательного превратился в до наивного бодрый, а сам он даже повернулся ко мне, открыто, чего со времён нашей встречи ещё не бывало. Я удивлённо на него уставилась.       — По чему?       — По прошлой жизни. Ты ведь очень изменилась. Мы не виделись всего несколько десятков лет, но ты будто другой эльф.       — Неправда. Я все та же королева пауков и твой начальник стражи. А ты по прежнему мой командир, — уперто возразила я, не столько из-за дурного характера и ослиной упрямости, как постоянно говорила мать и сквозь зубы шипел Милорд, сколько из желания вызвать и в Леголасе хорошие воспоминания о нашем общем прошлом и заставить его наконец расслабиться рядом со мной.       И он улыбнулся. Хихикнул, отворачиваясь в сторону, а потом глянул на меня смешливыми глазами, так, что я сразу поняла — обиды, какие бы они не были, забыты, ну или хотя бы отброшены куда подальше. Вся неловкость, что гложила меня кряду четыре дня, ломалась и таяла на глазах. О великие Валар, всего одна фраза, а какой результат! Я готова была прыгать от облегчения, кажется, дружба между нами восстановлена, а огромная булыга, что давила меня столько времени, свалилась с души будто малюсенькая песчинка. Леголас мягко потянул меня за руку, приглашая в объятия, и я прижала его к себе так крепко, будто он только что восстал из мертвых. А ведь так оно по сути своей и было: половину столетия он был лишь воспоминанием, далёким и зыбким; подумав об этом, я ещё крепче обвила его руками, наслаждаясь реальностью тела под пальцами и злясь на проклятую накидку, обмотавшую принца словно паутина.       — Мне тебя не хватало, — сказала я, вздыхая и путаясь в серебристых волосах пальцами.       — Мне тебя тоже, — с таким же вздохом отзывался Леголас, водил ладонями по моей спине, а потом положил подбородок на плечо и чуть качнулся.       Это даже походило на настоящий танец. В ту минуту даже обозленный нечестной и бессмысленной разлукой зверь внутри меня улёгся, не напоминая о планах стребовать с принца объяснения и извинения за отсутствие на своем законном месте столько лет. Я решила оставить тот разговор до другого случая, но тут вспомнилось, что уже завтра у нас совсем не будет возможности поговорить.       — Ты можешь поехать со мной?       — Куда, в Гондор?       — Да. Я... просто не хочу прощаться, — я неопределенно пожала плечами и расцепила объятия, но не отодвинулась, задумчиво рассматривая узоры на одёжке принца.       Леголас заглянул мне в глаза.       — Я провожу тебя до границы. Вас. Думаю, дальше вы справитесь сами.       — И расскажешь мне, как ты здесь оказался?       — Безусловно.       Мы вновь улыбнулись, просто, весело, и оперлись о скрипнувшие перила, бок о бок, как и должно было быть десятилетиями раньше. Вот так вот, стоя на посвежевшем воздухе и любуясь глубоким черно-синим небом, мы даже грядущие тяжёлые деньки считали пустяком. И мы стояли бы так ещё долго-долго, если бы Леголас в конец не замёрз в своем не по-весеннему лёгком одеянии.       — До завтра, королева пауков, — он добродушно ухмыльнулся, невольно вздрагивая от пронизывающей прохлады, и скрылся за дверьми дома. Оттуда приятно пахнуло теплом и аппетитно сдобным духом каких-то булочек.       — Сладких снов, принц Итилиэна, — отозвалась ему вслед я. Правда, едва ли он отправился сейчас спать: уж если он действительно согласился проводить нас до границы, время на сборы ему понадобится. Сама же я осталась ещё немного подышать перед сном и успокоить разбушевавшуюся фантазию, надеясь на крепкий сон этой ночью. Где-то в глубине леса все также ухал сыч, но не напрягающе, как неделю назад, а тихо и усыпляюще. Я улыбнулась сама себе. Прохлада, звёзды, завтрашняя дальняя дорога, восстановленная дружба и сыч. Чудесная ночь.